Мое безумство еще более увеличилось, когда я осмотрел карманы убитого мной человека: они были полны алмазов и золотых монет. Значит, он не врал.
Друзья мои сдержали свое слово: они высадили меня на корнуоллськом берегу, оставили мне столько золота и дрогоценных камней, чтобы я мог унести с собой, что было даже больше, на что я рассчитывал, и снова отправились к Карибам. Я же добирался до Дортмута сухопутьем. И хотя сердце мое согревала карта, лежащая в кармане камзола, но, удивительное дело, чем ближе я приближался к родному дому, тем меньше думал о карте, а все больше о женщине, которая сводила меня с ума. Больше всего я боялся, что увижу ее рядом с мужем в окружении большого количества детишек. И грех было бы ее в этом упрекнуть: столько лет прошло, да и оставил я ее тогда так неожиданно, почти что предал. Однако… Она все эти годы ждала меня! Представляешь, сынок?! Что по сравнению с этим никчемное золото и все прочее?
Первым делом. я уехал с Дортмута и сменил не только место жительства, но и имя. Я боялся не только за себя, пойми, сын. Мне не хотелось, чтобы пятно позора упало и на ее чистую и безвинную душу. Да она ни о чем и не знала и не догадывалась. Ведь когда мы встретились, то толком-то и не познакомились. Для нее был просто Эдвардом. Теперь же назвался не Эдвардом Берли, а Эдвардом Кроссом. Денег-то было много. Я купил фактически не только новое имя, а и дворянский титул, мы осели в Бристоле и с этого времени начались счастливейшие годы моей жизни. Вскоре родился ты. Мы были так счастливы, так увлечены друг другом и тобой, что я практически и забыл о карте. Впрочем нет. Не забывал, конечно, но она значила для меня тогда отнюдь не главное.
Когда ты подрастал, я все больше убеждался, что не смогу тебе открыться относительно карты и сокровищ. Настолько честной и справедливой была твоя мать, настолько таким же она пыталась воспитать и тебя. Ты таким и получился. Заикнись я о своей тайне, ты непременно спросил бы: а откуда все это? Увы, правда была бы настолько горькой, что оттолкнула бы тебя от меня, а мать вообще могла бы убить. Я же хотел умереть, видя тебя рядом таким, каким тебя всегда видел: любящим и добрым. Потому-то и решил: пусть все откроется лишь после моей смерти. Вообще не говорить тебе об этом я не имел права: зачем пропадать такому богатству, если им можно воспользоваться? Хотя, благодаря влиянию твоей матери, искренне верю в то, что счастье, все-таки, не в количестве золотых монет в кармане. Если ты и после прочтения этого письма останешься честным и справедливым человеком, буду считать, что жизнь мы с твоею матерью прожили не зря.
Карту Гоббса я уничтожил, но все досконально точно перенес на карту, которую составил сам, с той лишь разницей, что зашифровал место, где спрятан клад. Это место без труда можно найти, если знать одну деталь, которую я тебе подскажу перед смертью, надеясь, что ты будешь рядом в этот миг или сам обнаружишь ее, если будешь внимательным. Нельзя смотреть на одно, не замечая рядом второго. Да и смотреть на вещи нужно проникновенно, не праздным взглядом, как бы заглядывая им в душу.
Все это делаю для того, чтобы, попади карта в чужие руки, тайна была известна лишь тебе одному.
Прощай, сын. Когда ты прочтешь это, меня не будет уже в живых, и это письмо будет как бы посланием с того света. За эту исповедь ты вправе осуждать меня, но я думаю, что заслуживаю прощения, пусть даже и в малой степени, уже за само то, что я сумел остановиться, начать новую жизнь и раскаяться. Раскаиваюсь я глубоко и говорю это искренне.
Дай. Боже, чтобы на твоем жизненном пути повстречалась такая же любовь, какая у нас была с твоей матерью. Это намного важнее золота, сын. Запомни эти мои слова.
На этом разреши проститься. И еще раз извини за все. Твой отец.»
Джон положил письмо на грудь, опустил руки, долго и неотрывно глядел в потолок, затем снова взял письмо и принялся читать его заново. Так повторилось несколько раз. Он уже и счет времени потерял, когда заметил, что судно движется. В этом не могло быть никакого сомнения! Он уже прекрасно научился разбираться, когда судно стоит на якоре, когда движется, под каким галсом, и кучу других премудростей, которые познал уже в процессе своего первого плавания.
Хорошо. Значит, они покидают Мартинику, где с ним обошлись так негостеприимно. Ну ничего. Скоро прибудем на Барбадос, до него отсюда рукой подать и там все окажется на своих местах. Преступление Фрея станет достоянием гласности. Он поплатится за свою подлость! Пусть только он встретится на его пути!
Если бы Джон выглянул в эту минуту в окно каюты, он был бы несказанно удивлен. Он бы непременно заметил, что в гавани, которую покидал «Фунт удачи», преспокойно оставалось стоять на якоре судно, на борту которого отчетливо читалась надпись «Герцог».
– Это все, что я могу рассказать вам госпожа. – Еще толком не пришедший в себя матрос перевел дух. Было видно, что ему даже тяжело говорить после столь чудовищного удара.
– Не расспрашивайте меня больше ни о чем, прошу вас.
