Дьяк вошёл и остановился в выжидательной позе, а царь, заглянув ещё раз в свои записи, повернулся.
– Ну, говори, с чем пожаловал?
– Намедни виноградную и арбузную землю привезли государь. – Многоопытный дьяк начал с приятной новости, но царь, поняв его, улыбнулся.
– Про землю потом. Скажи на Соловках у нас что?
– Монахи соловецкие зело упорствуют, государь, за своё двоеперствие крепко держатся, иначе молиться не хотят. – Дьяк вздохнул. – Ворот стрельцам не открывают, опять же, и зима близко…
– А на зиму осаду и снять можно, – царь немного подумал. – Другим летом стрельцы пусть опять подойдут, дабы монахи убоялись и одумались. Миром обуздать обитель следует, миром, не из пушек же её ломать…
Царь помолчал и спросил о другом:
– С обманной копией Большого Чертежа как?
– Зело удачно, государь. – Дьяк приободрился. – Секретарю свейского посольства карта показана, надо полагать, он её срисовал…
– Ишь ты, какой прыткий… Срисовал… – Алексей Михайлович пренебрежительно фыркнул. – Карте такой могут и не поверить…
– Подумали, государь. – Дьяк едва заметно улыбнулся. – Через того подьячего свейские соглядатаи прямо послу точную копию передали. С клеймами…
– Через подьячего, говоришь… – повторил царь и посуровел. – А с другим, беглым подьячим, как? Нашли его?
– Нашли-то его, нашли… – Дьяк слегка смутился, однако, помолчав, закончил: – В Литву он, негодяй, подался. Панам что-то втолковать хотел. Но не вышло у него ничего. Пан Яшуньский, у которого он было прижился, наказал Матвейку Реутова вышибить со двора вон, после чего оный подьячий пропал безвестно.
– Ну да, да… – задумчиво покачал головой государь. – Поляки сейчас с нами из-за какого-то подьячего ссориться не будут. Турки их южные пределы поджимают…
– Именно так, – немедленно подтвердил царский вывод дьяк и предположил: – Надо полагать, не иначе как союза с нами искать будут…
– Вот-вот… – царь нахмурился. – А казачки донские разбойные нас едва с шахом персидским не поссорили…
– Не будет такого, – поспешно заверил государя дьяк. – Разбойнички разинские вроде как угомонились.
– Да?.. И где же этот Разин? – заинтересовался царь.
– Пришёл в Астрахань, казаки его «принесли свою вину». Сдали пушки, пленных и морские струги, после чего были на Дон пропущены.
– Ну, ежели так, человечка к нему пошли. Чтоб всё выяснил…
– Ясно, государь, пошлём, – заверил царя дьяк и, видя, что других поручений нет, с поклоном отступил к двери…
Стоя у конторки, Архангелогородский воевода итожил результаты своих стараний во исполнение царского наказа. Епанчин лично опросил не меньше десятка самых дельных кормщиков, которых к нему приводил Фрол, и теперь старательно записывал добытые таким путём сведения.
К его собственному удивлению, таковых набралось немало. Конечно, кормщики первым делом рассказали воеводе и про свой путь на Грумант, и про добычу морского зверя, и про сбор моржовой кости, но это всё были дела обычные, а воевода настойчиво расспрашивал их про дальние походы «встречь солнца».
Как выяснилось, они случались частенько. Так, кроме знаменитого Мангазейского морского хода был путь из Оби к Енисею и к устью реки Пясины. Дальше имелся путь к реке Хатанге, смыкавшийся с путём к Лене. От устья же Лены, как выяснилось, начинался главный путь на северо-восток к Колыме.
Нижнеколымское зимовье считалось базой для дальнейшего пути на восток по морю до «большой соболиной реки Погычи» вокруг оконечного мыса. Первым его проделал Семён Дежнёв, о чём и рассказал по возвращении самолично государю, будучи званым к царю Алексею Михайловичу.
Однако в Москве всё это было уже известно, и главное – пройти таким путём можно было только поморским кочем, да и то, как утверждали кормщики, на такой тяжкий путь потребуется затратить год или даже два, пережидая долгую зиму где-нибудь на побережье во временном пристанище.
На прямой же вопрос Епанчина, может ли голландский или иной купеческий корабль, из тех, что постоянно ходят к Архангельску, пройти таким путём по Студёному морю, кормщики только сомнительно качали головами и в один голос утверждали: большой парусник во льдах – не ходок.
Всего, что вызнал Епанчин, было достаточно для того, чтоб отписать в Москву, но, вспоминая про капитана Нильсена, воевода начинал колебаться. А ну как ушлый англичанин и впрямь, как про то говорила Злата, обоснуется где-то на берегу и устроит свою собственную факторию?
Тогда у него, воеводы, хлопот наверняка прибавится, и, пораскинув мозгами, Епанчин решил обождать возвращения флейта, а уж потом, конечно же с помощью Златы, выяснить всё точно. Да и коч Стоумова, по уверению Фрола, должен был вызнать, есть ли ход по чистой воде, и значит, следовало повременить.
Воевода знал: разговоры про чистую воду среди поморов ходили, и, похоже, в иное лето такое случалось. Во всяком случае, об этом следовало поподробнее расспросить того же Фрола, и Епанчин уже было собрался послать за ним, как купец, словно догадавшись, что его ждут, заявился сам.
Воевода заметно обрадовался его приходу и первым делом не преминул спросить:
– Про Епифанов коч ничего не слыхать?
