Мирко и раньше бывал здесь от случая к случаю, а теперь просто нанял двух деревенских женщин, чтобы они убирали и сдавали ключи. И перестал появляться вовсе. Иной раз, придя разгребать завалы после пьянки, те только руками разводили. Всюду битое стекло, бесчисленное количество сигаретных окурков, десятки бутылок с разноцветными остатками жидкости в них. Кто-то спит в лежаке у бассейна, в воде плавают пластиковые стулья. Кружевное бельё на кустах роз. Из распахнутых настежь окон не звучит, а орёт дурная музыка. Птицам её не перепеть… Женщины громко стучат в открытую дверь, но, так и не дождавшись ответа, заходят внутрь. Кто-то спит прямо на кухонном столе. Растолкав лохматого парня, они сообщают, что уже полдень, и им пора освободить дом. Тот смотрит на них бессмысленным взглядом, что-то бормочет и нехотя идёт будить остальных. Две женщины не особо удивлены. Такие сцены им уже приходилось видеть здесь и раньше. Они прикидывают объём работы – до вечера бы управиться – и достают ручку и блокнот. Не впервой подсчитывать урон.
Отчего я не могу уснуть навсегда? Я не хочу видеть безумства молодых. Я помню все поколения семейства Амадеи, начиная с первого, кто здесь поселился, с Костанте. Наверняка он предпочёл бы умереть, если бы только увидел, что сделали с его домом жажда денег и безразличие к памяти отцов. Мирко, Мирко…. Твой дед качал в плетёной люльке своих детей в той самой комнате с камином, где сейчас пытаются подняться на ноги ещё нетрезвые тела. А в другом углу этой же комнаты под Рождество ставили ёлку. Жили раньше не богато, красивых блестящих ёлочных игрушек и в помине не было у простых крестьян, и украшали дом тем, что было. Зимние яблоки, красные ленточки, вязаные крючком снежинки.… У них не было денег, но тепло и радость жили в этих стенах. Дом полнится любовью, а не пьянством и развратом. Чужих не допущу.
Мне снится Нина. Она бы не стала звать никаких взъерошенных дизайнеров. В её мыслях давно живёт атмосфера. Мягкие диваны с обивкой под лён, узорчатые ковры под ногами в центре каминного зала и под кухонным столом. Тёплый свет высоких торшеров с матерчатыми абажурами по углам. Свечи, свечи, свечи.… Около камина – большая корзина с охапкой дров, у окна – большое кресло для двоих с тёплым пледом на спинке. Его достают в холодный сезон из большого сундука, который также служит столиком для книг и корзинки с вязанием. Хозяйка любит всё плетёное и деревянное и не переносит холодный металл и острые углы. Любит большие стеклянные вазы для цветов, и по всем углам стоят круглые столики, а в воздухе носятся нежные ароматы. Она выращивает невероятное количество цветов, в них утопает двор. Любит, заботится, бережёт. Душа моя… душа…
«Только не ходи туда одна…», говорит будто издалека чей-то смутно знакомый мужской голос. Кто это? Не могу понять. «Не ходи туда одна…», повторяет другой, женский. Я снова слышу пение птиц и шум ветра в сосновом лесу за оливковой рощей. Чувствую запах гари от жжёной травы и сухостоя. Под сильным порывом ветра дверь распахивается настежь и сильно бьётся об стену. Ржавые гвозди, на которых висел большой старый замок, не выдержали и вылетели из трухлявого дерева. Громкий звук возвращает меня в реальность. Поток воздуха и запахов весны ворвался в мои замшелые стены, закружил сухие листья, всполошил летучих мышей и голубей, ютившихся под крышей. Это ты, милая?
«Мне нужно прогуляться, извините», – бросила Нина Костанте и Адриану, выйдя на улицу, и ушла со двора. Их с Костанте дом стоит у дороги, которая ведёт на гору. Петляет, кружит по лесу. Гора высокая, подъём крутой – можно идти вверх, пока хватит дыхания. В воздухе носится запах гари – жгут сухую траву и ветки оливы, срезанные ранней весной. Солнечный свет падает под ноги прямыми лучами сквозь кроны высоких сосен. Слышна птичья кутерьма и жужжание пчёл над лесными цветами. Нина идёт быстро и нервно, дышит, с шумом выпуская воздух. Иногда замедляет шаг и останавливается, чтобы перевести дух, но не может устоять и пяти минут на месте, снова идёт. Асфальт вскоре сменяется грунтом. Дождевая вода изрыла землю канавками, и Нине приходится перепрыгивать через бесчисленные ручейки. Ей нужно выплеснуть свою злость, хотя на что злится, она не понимает до конца. Ей жаль меня до боли, до отчаяния. Разве ж так можно…. Она отказывается верить в то, что мечты её несбыточны. Она уже успела в них поверить, уже увидела себя хозяйкой. Мысленно выбрала цвет диванов, развесила шторы, и вырастила неуёмную глицинию, пустила её по резной арке над воротами у въезда.