Там, где меня ещё не было, стояла крестьянская лачуга. Cемья выращивала картошку, возделывала поля с другой стороны горы, сеяла на них пшеницу. Рядом со входом вырыли колодец. Благо, подземных течений в наших краях достаточно. Оголовок укрепили песчаником, выложили камнем ступени к нему, и все соседи стали приходить сюда за водой.
Я этого не застал, но другие рассказывали, как люди собирались у воды, дожидаясь своей очереди, но не уходили, набрав полные вёдра. Кто-то приходил с косами через плечо, по дороге в поля, кто-то – с плетёными корзинами с ворохом нестиранного белья. У дороги была – да и есть ещё до сих пор! – каменная мойка. Раньше женщины стирали просто на камнях, грубым мылом. Мойка – тоже ведь источник чистой воды. Она бежит с горы, вечной и незыблемой. Несёт в себе жизнь, а люди… В обычных, в общем-то, житейских неурядицах они часто забывают, зачем живут. Забывают чистую радость и безмятежное счастье. Ищут их где-то, не помня об источнике внутри себя. И немного приближаются к нему, когда собираются вместе. Мне нравится эта человеческая особенность – создавать синергию, общаясь с себе подобными. Даже если и не отдают себе отчёта в происходящем, люди чувствуют, что когда они вместе, они сильнее, и им радостнее.
Тогда, в начале девятнадцатого века, люди были ровно такими же, как сейчас. Да и все следующие поколения тоже. Правда, у них был родник, ставший вскоре моим сердцем. Крестьяне приходили кто с чем ранним утром, пока не пришёл зной летнего дня, и устраивались на тёплых ступенях. Гомонили точно птицы на деревьях в соседнем лесу. Обсудить деревенские новости, узнать, у кого что случилось со вчерашнего утра, договориться о том, о сём по хозяйственным делам.... Они были дружны. Жизнь их была тяжела, но они стремились жить все вместе, как одна семья. Помогать друг другу, не закрывать глаза на чужие неурядицы. Источник принимал в себя ту утреннюю радость и хранил её десятилетиями. Они уходили – когда только на день, и возвращались на следующее утро, а когда и навсегда. Колодец оставался, источник не иссяк и по сей день.
Семья, возле домика которой устроили родник, погибла вся во время сильного землетрясения. Дело было ночью, и люди не успели понять, что происходит, до того, как повалилась одна из стен. Прямо на спящих. Домик хлипкий был, строили его не на века, а только как временное пристанище. Что ж, так и вышло…. Земля оказалась ничьей, и вскоре остатки разрушенных стен снесли. Остался только колодец. Между собой его называли «Чистая Радость». Так и обозначали место назначенной встречи – у Источника Чистой Радости.
Со временем люди стали верить в некую энергетику этого места, благодаря которой, испив той кристальной воды, обретаешь счастье жить. Продолжали приходить если не за водой, то просто за тем, чтобы побыть вместе. Человеку почему-то нужно создать себе символ чего-то нематериального. Никто уже не помнил, с чего пошло поверье, но идея легко прижилась в долине. Люди считали себя счастливыми тем, что живут именно там, где родились. Верили, что каждый находится на своём месте, и не нужно другого искать. Со всех сторон укрытая горами и лесами, долина и по сей день хранит память поколений и питает веру в силу родных мест. Менталитет здесь простой, крестьянский. Твёрдый и крепкий, как стены любого из старожилов-домов. В них живёт спокойная уверенность и способность противостоять любым ветрам. Лишь бы все были вместе…
Нина ещё не добралась до колодца. Она ищет свою радость, ищет вход в мои стены. Снаружи он незаметен, его надёжно укрыли заросли мимозы с бесчисленным количеством молодых побегов. Не пробраться и случайно не найти. Нине хочется попасть внутрь, сорвать все двери, будто тогда она найдёт то, что искала. Конечно, всё не совсем так. Она тоже забыла про счастье внутри, но уже уверенно стоит на пути ко мне и однажды найдёт способ открыть мои двери.
Источник Радости теперь скрыт от глаз сводчатыми потолками подвала в той части, где жил Адамо. Они с Картохой и подвалы поделили и перегородили…. Колодец оказался ровно посередине подполья, подле одной из несущих стен. Основательный фундамент заложили вокруг него в середине позапрошлого века. Почти три этажа возвели, если считать жилой чердак. А над входной дверью выбили в камне цифры – «1842». В тот год за отсутствием хозяина земля крестьян отошла церкви.
Чуть дольше полувека я числился за приходским священником. Он был истинно добрым человеком, пускал в мои стены нуждающихся в жилье и ни копейки за это не просил. Временные постояльцы пытались как-то отплатить, но он говорил, что не верит в деньги, но верит в людей. И за это ему всегда была помощь по хозяйству: кто-то работал в огороде, кто-то закончил строительные недоделки, кто-то готовил еду и убирал комнаты. Просто так.