Вано не двигался. В груди клокотало и разрывалось, и он не узнавал сам себя. Злость подпитывала его изнутри, душила, жгла под ногами пол. В таком состоянии он был готов на всё.
– И ты молчала столько лет?
Саломея сидела к брату полубоком, но даже со стороны он видел, как она улыбалась уголками губ. В чёрном платье она восседала на кровати, поражая ровностью своей осанки, и, сложив руки на коленях, смотрела куда-то вперёд себя. Что-то скорбное сквозило в её силуэте. Уж не свои ли девичьи мечты она так хоронила? Он тем временем стоял у окна и вглядывался в вечерние силуэты, но ничего перед собой не видел. На дворе уже смеркалось, а полумесяц со звёздами, которые наверняка подслушивали их разговор, привели бы в восторг любого мусульманина. Однако Вано не замечал красоты вокруг. Её очарование, так часто подпитывавшее его писательский пыл, резко померкло.
– А что бы это изменило, если бы я призналась? – изрекла Саломея, с трудом шевеля губами. – Разводы немыслимы для Кавказа. Я навсегда прокляла и себя, и вас, когда вышла за него замуж.
Вано шумно выпустил ртом воздух и отошёл от окна. Он всмотрелся в зелёные глаза сестры и поразился, увидев, сколько спокойствия в них сквозило. На её месте он бы уже давно взорвался от чувств!..
– Как ты можешь быть такой отчуждённой? – простонал он удивлённо, опустился перед ней на корточки и взял её за руку. – Почему не кричишь, не ругаешься, не проклинаешь его на чём свет стоит?
– Своё я уже выплакала, дорогой дзма, – промолвила она беззвучно и с нежностью коснулась его щеки. – Слёзы в моих глазах давно высохли.
Брат низко понурил голову, когда она погладила его по лицу, исколовшись о лёгкую щетину. Отчаяние в его груди росло с каждой минутой.
