Дети выдохнули. Лайка сыграла потрясённую мелодию. Гномы поглядели удивлённо, куда все уставились. Из кареты выросла картина. Но не нарисованная, а отлитая в металле, объёмная из множества слоёв. Это был пейзаж с большой, размером почти с люда, горой по центру. Кончик её накрывали облака — тоже железные.
Что-то потянуло Марека за край куртки, и он обернулся: за ним с Лайкой уже подтянулись взрослые нелюди. Ведьмака тянул вниз, просил присесть седой, будто пожёванный молью боболак. Вот тебе и старческая мордочка для сравнения: даже не гуманоидная, скорее хомячья, но сразу видно — принадлежащая очень пожилому существу.
Марек опустился на колени в позу лёгкой медитации под одобрительный бухтёж других нелюдей с задних «рядов», Лайка последовала его примеру. Передние ряды продолжали восхищённо охать.
— Это что же всех так удивило, брат? — топнул, звякнул ногой усач.
— Не знаю, брат! Неужели этот скучный пейзаж?
— Махакам не скусный! — гневно возразил кто-то среди совят.
— Какой умный комок! — развёл руками усач.
— И ты прав, малыш! — музыкант сыграл одобрительно.
— Но даже Махакам может пуще повеселеть. Дать бы искры!
Гном повертел пальцами за ушком ближайшего дитя и под восхищённые возгласы выудил оттуда блестящую коробочку.
— Кто хочет зажечь представление?
Гном толкнул ногтем шов по центру коробка, и тот раскрылся. Вспыхнул из него свечной огонёк.
Дети разбушевались. Музыкант заскрипел смычком о струны, пуще возбуждая.
— Я! Я!
— Можно мне!
— Хочу я!
— И я хочу! — щебетнула Лайка, не отставая от птенцов.
— Тиха! — крикнул гном, щёлкнув коробком.
Он закрылся, проглотив столь желанный огонёчек. Дети затихли, но кто-то выронил пару обиженных скулежей. Засмеялся взрослый позади.
— А давайте так: пусть самый младший зажжёт искру!
Дети снова загалдели, меряясь возрастом.
— Мне двадцать пять!
— Ха, а мне двадцать!
— Девятнадцать! — выкрикнула эльфийка, но её ставку тут же перебили:
— Двенадцать!
Вскоре победитель был найден. Крошечный боболачонок, похожий на цыплёнка и формой и цветом, восседал на плечах брата.
— Тли! — заявил он, гордо оглядывая остальных.
— Не врёшь, дедуся? — музыкант выдал подозрительный мотив. — А то выглядишь на тлиста!
Малыш нахохлился, хмурясь, но губы его под пушком предательски дрогнули.
— Так и быть, поверим деду, да?
Дети — кто радостно, кто обречённо — согласились.
— Подкатывай сюды, снежная баба, — махнул усатый гном старшему боболаку, и тот поднёс малыша к картине на колёсах.
Гном торжественно вручил цыплёнку коробочку, но тут же схватил за руки, стоило тому открыть — чуть сам себя не подпалил. Взрослые хохотнули, детишки подхватили.
Усач направил ладошки боболака с огоньком к картине. Никто не заметил фитиля, торчащего из железной скалы, а пламя коснулось его, и он вспыхнул, затрещал, плюясь искрами. Свет заиграл на металле, а притаившиеся зрители всплеснулись весельем.
— А теперь слушайте, киндердины!
Музыкант заиграл и запел на неизвестном ведьмаку с эльфийкой языке, на гномьем. Лайка старалась подыгрывать ему фоном, но получалось далеко не всегда — гном и пел, и играл в разы сложней, изощрённей.
Усач тем временем снова взялся за рычаг и закрутил, топая брату ритм бубенцами.
Затикали механизмы, запрятанные в основании кареты, под картиной. Кто-то запищал восхищённо и указал на ёлочки под горой — те начали гнуться, будто подул на них ветер. Ожили и облака — поплыли по небу, то туда, то сюда.
В восторг дети пришли, когда вдруг с края картины, под обрывом и огоньком поднялись волны из тёмного железа — заходили ходуном. Из них вынырнул корабль, а следом ещё один, и они поползли к суше, скача среди морских лезвий. Искра исчезла с берега, но тут же засверкали ею окошки суден.
Усатый гном всё крутил ритмично ручку, поглядывая за представлением, да принялся подпевать брату низко и хрипло. Голос же музыканта, зычный и певучий, настолько не подходил, на взгляд незнакомцев, худощавому носатому гному, что казалось, исходит не из него.
Гномий язык звучал для незнающих непривычно: то трещал глухими согласными, то тёк переливчатыми гласными, даже целыми слогами, похожими больше на бурления воды, чем на слова. Рифм Марек не слышал, но как-то интуитивно, по интонациям различал головы и хвосты новых мыслей.
Кораблики уткнулись в прибрежные скалы и закачались на месте. Потухли оконца, но тут же свет появился на берегу — там будто из-под земли выпрыгнули шарнирные фигурки — бородатые краснолюды и ушастые гномы ростом с пару фаланг. Все элементы картины были плоскими, будто вырезаны из листа железа, но отчеканенные узоры придавали им объема. Куклы задвигались, замахали ручками и ножками. Похожие нелюди повыскакивали следом по всему пейзажу, затанцевали, а огонёк бегал между ними по невидимому в движении и блеске металла фитильку. Вдруг свет нырнул под гору и исчез.
Даже понимающие слова песни зрители захлопали глазами, потеряв ориентир. Музыка замедлилась, замедлилось движение на сцене. Облачка над вершиной горы поползли прочь, открывая к радости зрителей краснолюдскую фигурку. В руках у неё искрился крошечный факел.