Не будь Коген таким уставшим, он бы налился краской. Но сил не было даже удивляться близости к третьему старосте Галереи.
Уго зевнул.
— Где там чародей с мечом?
— Охлаждается.
Боболака открыла холодильник.
— Вылезай, окорхочок.
Окорочок даже не соизволил ответить.
— Ты там что, заледенел?
Кукуй пришлось взять со стола лампу и посветить, чтобы найти ведьмака: он устроился в углу, съёжился в сидячей позе.
— Эй, подьём, млин. Ну. Он, кажись, откинулся. Чурх тушка мне.
Кукуй видела, конечно, что не откинулся: иначе бы завалился. Но ведьмак почему-то не реагировал.
— Он там сидит, что ли? — раздался из трупошной Коген.
— Сидит. Игнорхирует, падла.
— Это он медитирует.
Коген пошёл помогать Кукуй тормошить ведьмака. Пользуясь случаем, боболака ткнула Яра в пустую глазницу.
— Ай.
Марек еле разогнул сведённые холодом ноги.
— Сколько часов морозили в этот раз?
— Минут пятнадцать, мученик.
Яр вышел из холодильника, разминаясь. Мизансцена комнаты успела изменится: появился Коген, а ещё новый краснолюд на единственном в трупошной стуле. Пожилой, но не сказать, что старый. С короткой чёрной бородой, ровно наполовину отбелённой сединой, и такими же волосами. Одет он был по-походному.
— Ху-ху новым лицам?
— Ху-ху, Йольт из Ярсбора.
Марек поднял бровь.
— Забыл, что мы не знакомы. Уго Теннесси, староста отдела Легенд.
Уго не встал, даже руки не протянул — так и сидел расслабленно. В серых глазах уживались усталость и мягкая собранность.
— Наслышан. Предпочитаю зваться Марек Яром.
— Ну, пока ты Йольт, — Уго едва улыбнулся на острый ведьмачий взгляд. — Гоза, где… Гозы нет. Борта, где сей… Борты тоже нет. Ладно. Кто-нибудь, ответьте мне, где сейдхе?
— В плену художников.
— Странно, что ты не в плену, Йольт. Вживую ты куда интересней.
— Да что ж вы все говорите-то.
— Ведьмак не слышал комплиментов? Сомнительных, конечно, но хоть каких. Холодно тут. Идёмте-ка отсюда.
— Уго, я вам нужна? — Кукуй упёрла руки в боки. — Я занятая вообще-то.
— Делай что хочешь. Сегодня, по-моему, у нас вообще выходной?
— Именно. А ты, талант, не думай слишком много. Не за всё приходится платить.
— Мне ли не знать.
Уго, Марек и Коген покинули мастерскую Кукуй. Борта нашлась, похрапывающей калачиком под лапами медведя, на подстеленной шкуре.
— Да, я дома, — пробормотал Уго. — У меня к тебе разговор, Йольт из Ярсбора.
— Уже понял.
— Только сил нет. Сдайся пока художникам, я отдохну с дороги — а там поговорим.
— Идёт.
— Хм, этот удрал, эта дрыхнет. Мне вас теперь нянчить что ли?
В зал влетел Гоза, решив дилемму старосты.
— Прово, — уфх, — проводил.
— Спасибо, Гоза, вовремя. Возвращаю тебе ведьмака с Грантом на попечение.
— Стой! Что это, хах, было?
— Гооги? Без понятия, Гоза. Мы столкнулись на пороге. Кажется, кто-то слишком беспечно гуляет там, где не должен, — Уго обернулся к гостям. — Да. Рассчитываю, что с Гоогами вы больше не пересечётесь, так что прощайтесь со всеми, с кем успели подружиться. Завтра вам следует покинуть Галерею. И простите, что вам пришлось задержаться. У меня были важные дела на Карбон.
— Наоборот, было здорово! — выдохнул Коген.
— Молодец, Гоза.
Гоза пробормотал что-то в ответ вперемешку с одышкой и махнул уходящему старосте рукой.
========== Глава 14 - Договор неба с облаками ==========
Ветерок качнул кружевные занавески. Занёс в дом прохладу и невесомую тень. Шаг на раму, шаг на подоконник, шаг на узорный ковёр. Ни скрипа, ни напряжения. Какой добрый дом, как легко он впустил незваного гостя.
Глаз блеснул в темноте — ищет. Нашёл быстро. Два дыхания там, одно здесь, не считая собственного, неприлично громкого. Два сердцебиения там, одно здесь, не считая собственного, оглушающего. Дом этого не слышит.
Глаз потух — вспыхнуло лезвие. Скромное в руках тени, крупное для шеи, над которой повисло. Не легло.
За эту шею тени никто не платил.
Никто не платил за шею девочки с дыханием и сердцем старика, с неприятным душком и белой кожей. Тень отпрянула от чахлого ребёнка.
Кровь марширует в ушах. Сухо и пусто в пасти — запах хвори не пошёл за тенью. Замер в детской, как и все остальные запахи.
В детской… Кто оставляет открытыми окна в детской? При больном ребёнке в холодном Каэдвене. Здесь недобрые ночи. Здесь голодные, злые вороны и крысы, еноты и белки. Только коты здесь не злые и не голодные, ведь им платят золотом.
Тень передёргивает — рябь мурашек проливается по телу. Это на прощание. Холодеет в конечностях — больше они не твои, тень. Но они делают дело. Они крадутся на мерный бой крови, шелест дыханий.
Цок-цок — по крыше коготки, котёнок ищет дом.
Чтобы тепло, темно и сухо, чтоб жить от всех тайком.
Тень слушает музыку. Песню, колыбельную. Нет, не может же она сама себе её петь? Тень ещё соображает, всегда соображает. Даже с пылью, хрустящей на зубах. Хорошо, что дом этого не слышит. Кто-то мурчит в голове.
Топ-топ — найдёт малыш дыру и юркнет изучить,
Секретно, мягко и черно — дыре кроваткой быть.
Что ж, если у вас ребёнок, первой умрёт мать. Матери чуткие.