— Не бойся, — успокаивал он Федосеева. — Жена ничего не заметит. Не ты первый, не ты последний…
Он спрятал в стол полученные десятки и подвел Федосеева к зеркалу. Грудь Федосеева и впрямь выглядела как обычно, даже шва не осталось.
Но жена проплакала целый день.
— Ты — бессердечный! — всхлипывала она. — Бессердечный!
Федосеев ничего не слышал. Его мозг разрабатывал план предстоящей операции.
Первым делом нужно было подготовиться теоретически.
Федосеев нажал на связи и достал единственный экземпляр «Краткого перечня проходимцев». Как он и ожидал, там оказались ценные сведения об Алябьеве.
«Алябьев, — прочел Федосеев. — Фарук Иванович. Родился в 1947 году. Мерзавец каких мало. Франкмасон. Автор системы затяжек и проволочек в отечественном автосервисе. Инициатор безобразий в пунктах приема стеклотары. Возбудитель нравственных и безнравственных болезней. Живуч. Боится свежего воздуха и кардинальных перемен».
— Так! — приговаривал Федосеев, подпрыгивая на стуле. — Так!
Ему уже несколько раз звонили из цирка, грозились разорвать и выбросить все контракты.
— Некогда! — орал в трубку Федосеев. — Мне некогда! Я занят!
Все же он забежал в цирк.
— Что, никак? — скороговоркой сыпал он, в возбуждении бегая вокруг членов художественного совета. — Никак не разобраться с этой домной? Эх, вы…
Дрожа от нетерпения, он сгреб в охапку несколько тщедушных худсоветовцев, выбежал с ними на арену и торопливо рассовал их по местам партера.
— Платок! — потребовал он, топая ногами. — Срочно дайте мне платок! Да нет же — мне нужен чистый… Смотрите!
Он судорожно замахал платком, и перед изумленными членами художественного совета появилась небольшая домна. Федосеев схватил появившуюся из воздуха лопату и с остервенением принялся швырять руду в гудящее пламя. Не успели члены худсовета перевести дух, как Федосеев выплавил чугун, разлил его по формам, дунул, остужая, и вывалил к ногам комиссии груду массивных чугунных чушек со своим автографом. Домна тут же исчезла.
Члены совета еще сидели с выпученными глазами, а Федосеев уже мчался обратно.
Как на грех, жена была дома.
— Я родила тебе ребенка, — сказала она, потупясь, — посмотри — он в соседней комнате.
Федосеев забежал в комнату, погладил сына по головке и тут же заперся в своем кабинете. Борьба с Алябьевым предстояла суровая, и готовиться к ней следовало со всей тщательностью.
Вот уже несколько вечеров подряд Федосеев приходил в Присутственное место, садился в укромном уголке и терпеливо ждал, но ни Алябьев, ни его прекрасная спутница не показывались.
Но вот наконец они появились на пороге. Девушка была в том же белом свитере, на мерзавце были брезентовые до колен шорты, из-под которых свисали, пузырясь по кривым ногам, рваные фланелевые подштанники цвета сирени.
«Пора действовать!» — приказал себе Федосеев.
Он встал и направился к вошедшим. С этого момента вступал в действие план его борьбы с Алябьевым, но здесь же этот план и заканчивался, ибо Федосеев так и не придумал, что же ему делать дальше.
Ему предстояло пройти всего несколько шагов.
Мерзавец с прекрасной спутницей тем временем расположились за столом, сделали заказ официанту, Алябьев съел восемь бифштексов (один не доел), выпил бутылку коньяка, девушка выкурила три сигареты и пригубила шампанское, Алябьев расплатился с официантом, они направились к выходу и скрылись за дверью как раз в тот момент, когда Федосеев подошел к их опустевшему столу.
«Каков мерзавец! — разозлился Федосеев. — И это так меня, профессионала!»
Он выскочил на улицу, но, конечно, не увидел ни Алябьева, ни его прекрасной спутницы. И тут его озарило вдохновение. Федосеев взмахнул заимствованной из Присутственного места салфеткой, и перед ним появился импортный набор мягкой мебели.
— Товарищи, кто обронил спальный гарнитур? — громко обратился Федосеев к прохожим.
Хитрость удалась — первым возле него оказался Алябьев.
— Это я обронил, — произнес он жирным голосом и масляно улыбнулся Федосееву.
Прекрасная девушка стояла поодаль и смотрела в сторону.
Пока мерзавец грузил гарнитур на подвернувшуюся подводу, Федосеев успел-таки написать фломастером на свитере девушки свой номер телефона…
Дома Федосеев судорожно сжал ладонями аппарат и плюхнулся на пол, зарастая бородой и рычанием отгоняя от себя жену.
Звонили. Федосеев срывал трубку, фальцетом кричал в нее: «Химчистка! Срочное выведение чернильных пятен с белых шерстяных свитеров!» — но звонки неизменно обманывали его ожидание. Несколько раз на связь вызывало Палермо. Какой-то тип поносил Федосеева отборными сицилийскими ругательствами и каждый раз заканчивал разговор русским «Спасибо!».
Она все же позвонила и назначила ему встречу в полночь в троллейбусе 15-го маршрута.
В салоне она появилась без опоздания, опустилась на свободное место рядом с Федосеевым и положила прохладную ладонь на его пылающий лоб.
— У меня было трудное детство, — сказала она. — А тут появился Алябьев с этим белым свитером… Тогда было очень холодно… В четырнадцать лет не всегда отличишь белое от черного, а шерсть от синтетики. Ведь правда?
