Троллейбус стремительно мчался сквозь черные дыры Галактики…
— Да, да, я знаю, — исступленно шептала она, уткнувшись лицом в ухо Федосеева, — Алябьев — мерзавец и раздает белые свитера отнюдь не бескорыстно…
— Дядь, а дядь! — вернул его в мир толчок детской ручонки. — Твое, что ли?
Федосеев открыл глаза и зажмурился от яркого солнца. Троллейбус стоял на остановке, а незнакомый сопливый ребенок протягивал Федосееву за вознаграждение что-то скверно-знакомое в мятом полиэтиленовом пакете.
Федосеев выгреб пацану мелочь, сунул пакет в карман и вышел.
Тот же доктор почистил сердце и вставил его Федосееву обратно в грудь.
— Не теряй больше, — напутствовал он Федосеева на прощание, смахивая десятки в стол. — Вещица по теперешним временам не больно нужная, но вдруг — не ровен час — медосмотр…
Нужно было жить дальше. Как?
Федосеев пошел к мудрецу.
— Первое, — провозгласил мудрец. — Борьбу с Алябьевым ты затеял не из благородных побуждений — разоблачить мерзавца всенародно, а чтобы отбить девушку в свитере. Это плохо… Второе. Твое влечение к этой девушке одинаково, когда сердце на месте и когда его нет. Значит, влечение не от сердца. Это еще хуже… Третье. Ты постоянно ешь на ночь. И это самое плохое… Но страшного, — мудрец лукаво улыбнулся Федосееву, — во всем этом ничего нет. Каждый мужчина обязательно должен когда-нибудь перебеситься, после чего он уже навсегда становится примерным семьянином… Ты перебесился — возвращайся к семье. И обязательно — на ночь стакан кефира!
Голубея глазами, под звуки симфонической музыки Федосеев плавно скользил к дому.
— Здравствуй, Сурепка! — проникновенно приветствовал он жену.
— Здравствуй, Плазмодий! — рыдая от счастья, ответила жена.
Она вымыла Федосеева с наждачным порошком, обрила ему голову, умаслила тело Федосеева благовониями, легла рядом и взяла мужа за руку.
Златокудрый ангел, пролетая мимо по своим делам, заглянул в супружеское окно и, растрогавшись, бросил в раскрытую форточку продовольственный набор с гречей и рулон туалетной бумаги.
Поев фасолевого супа, Федосеев прибыл в цирк.
— Забудьте! — призвал он. — Забудьте о домне, о ложных эффектах и красивостях. И пусть не сложностью, а простотой покорит зрителя наш фокус… Вот что я придумал: иллюзионист выходит на арену, выносит с собой табурет, садится и приветливо смотрит на зрителей… Все… Вот так — неожиданно и сильно!.. Нет, вы не правы — фокус обязательно понравится. За эти несколько минут молчания зритель поймет, прочувствует, как хорошо просто посидеть, расслабиться, отдохнуть среди праздничных и нарядных людей, когда все текущие дела уже сделаны, а завтра снова ждет любимая работа… Или вот еще: иллюзионист выходит с банкой консервированных персиков, раскладывает все по розеткам и раздает зрителям. Ешьте на здоровье! Эффектно, сильно, вкусно!
— Нам кажется — ваши фокусы несколько потеряли, — пожевали вялыми губами хилые члены художественного совета. — Все же хотелось бы поэффектнее.
— Ладно! — махнул рукой Федосеев. — Будет эффектнее! Я сам выйду на арену… Заказывайте афишу: «Единственное выступление. Суперфокус Федосеева!»
Завлечь Алябьева в цирк было делом несложным. В городе царил небывалый ажиотаж, билеты спрашивали за несколько сотен километров от входа.
— Кто потерял два билета на «Суперфокус»? — шепотом спросил искусно загримированный Федосеев, и Алябьев с криком: «Мое!» — тут же вырвал драгоценные бумажки из его руки.
Подмигнув самому себе, Федосеев исчез за дверью служебного входа…
К сожалению, я не попал тогда в цирк, с пристрастием же расспрошенные впоследствии очевидцы возбужденно рисовали картины самые разнообразные, единственной и правдивой из которых составить мне так и не удалось (сам Федосеев на эту тему разговаривать со мной не стал). Все же я видел, как обмякшее тело Алябьева выносили из цирка в машину восемь милиционеров с офицерскими погонами, как холостые мужчины и одинокие до представления женщины выбегали наружу прыткими молодоженами, как косные ретрограды выходили убежденными новаторами, пьяницы — трезвенниками, а отстающие — передовиками.
Хилые члены художественного совета вынесли Федосеева на руках и смиренно удалились, делая книксены и реверансы, а наиболее пожилые — импедансы.
К нему приблизилась женская фигурка в белом свитере.
— Спасибо! — Федосеев крепко, по-мужски пожал девушке руку. — Если бы не ваш баллон со сжатым воздухом горных вершин Памира, трюк с Алябьевым мог и не получиться.
— Вам спасибо. — Она передернула плечами. — Тогда в троллейбусе вы на многое открыли мне глаза… А это, — она рванула на груди ненавистный свитер, — я сейчас же разорву и выброшу!
— Ну-ну! — остановил ее Федосеев, — зачем же выбрасывать, когда можно сдать на пункт приема вторичного сырья?
— Вас ждет жена? — спросила она.
— Да, — просто ответил он. — Ждет.
Она повернулась и, обдав Федосеева на прощание запахами лесной дуранды, чепрачного корня и фейсалового настоя, легко пошла прочь.
— Это всё? — спросил, выйдя из-за дерева, директор шахматного клуба.
