Несколько солдат гитарами расчищали дорогу. Рядом стоял устатый фельдфебель (уста находятся под носом фельдфебелей или фельдъегерей) и отдавал приказания. (Отдавать-то отдавал, да у него не брал никто.)
— Передняя гитара пошла вперед! А это еще чья струна звенит? Приструни ее, растюльпань тебя в гладиолус!
Когда я прошагивал мимо, фельдфебель отдал мне честь ногой (причем — к моему виску), тут же напился и захрапел.
На ветке мореного дуба закаркал сырой поросенок с серьгой в ухе. (Ухо, правда, было среднее, и отсюда его было плохо видно.)
Потом на уровне моих бравых бровей пролетел бумажный самолетик и сбросил на парашюте рыбку.
— Мне велено развлечь вас, — улыбнулась рыбка-парашютистка.
Мы разговорились. Она оказалась местной поэтессой Пташкиной Александрой Сергеевной. Несколько раз клала свои стихи на музыку, но их с рояля все время кто-то утаскивал. Я думаю — вражеские композиторы. На прощанье она мне подарила часы с кукушком. Причем кукушк был мертв, а часы живые, хотя и не тикали.
Я подышал на бедного птица одеколоном — и он сразу ожил, а часы сразу остановились, потому что живой кукушк затруднял движение шестеренок и семиренок да еще выклевывал болты.
— Прокукуй, сколько мне лет еще жить?
Я прокуковал тридцать лет.
— Спасибочки! — сказал кукушк и тут же без предупреждения умер.
— Он так назло делает! — пояснили мне часы и затитикали. — Умирает, каналья, каждый день — не то от счастья, не то от смеха. А потом опять восстанавливается. Как спица Пфенинг из пепла.
На небе появился фанерный месяц. Я повернул домой.
Сверху на меня падали открытки: «С Новым годом, дорогой друг!»
На карте мировой живописи есть еще белые пятна, иными словами — темные места. Таким темным местом явился для меня один портрет, яркий документ своей эпохи. Но какой эпохи — оставалось загадкой. Месяцы кропотливого труда в БАНе, а говоря точней — в Библиотеке Академии наук — не принесли заметных результатов.
Тогда я вновь посетил тот зал и посредством одного из пальцев стал осторожно осматривать картину. Здесь-то мне и пришла на помощь служительница, проснувшаяся от шума.
«Что вы делаете?! — закричала она. — Это же девятнадцатый век!»
«Как?! — ахнул я. — Этот яркий документ эпохи дошел до нас из девятнадцатого века?!»
И служительница объяснила: «Мы барахло не вешаем! У нас сугубо девятнадцатый век! Потому как при входе в зал — объявление: «Искусство девятнадцатого века»!».
Загадка была разгадана. Оставалось только узнать, кто же он, автор этого портрета? Месяцы кропотливого труда в БАНе, а говоря короче — в Библиотеке Академии наук — не принесли заметных результатов. Был только установлен размер полотна.
И вновь я посетил тот зал и стал осторожно колупать краску. И вновь мне пришла на помощь проснувшаяся служительница.
«Не хапай пальца́ми картину Кипренского!» — закричала она.
«Как?! — ахнул я. — Это полотно принадлежит кисти Ореста Адамовича Кипренского, художника самобытного дарования?»
И служительница объяснила: «В нижнем углу подпись. Очи-то разуй!»
Я снял очки: действительно, в нижнем углу стояла подпись — Кипренский.
Загадка была разгадана окончательно. Оставалось только узнать, кто же изображен на портрете. Я уже запарился в БАНе, а попросту говоря — в Библиотеке имени Академии наук, — но картина не прояснялась. Было установлено только, что портрет — задумчив, кучеряв, в бакенбардах и с руками, сложенными на груди. И вновь я посетил тот зал и посредством верхних конечностей стал осторожно ощупывать бесценное полотно. И вновь мне пришла на помощь проснувшаяся служительница.
«Руки прочь от Пушкина, бурбон!» — закричала она.
«Как?! — ахнул я. — Это портрет отца нашей литературы Пушкина?»
И служительница объяснила: «Вот же табличка присобачена!»
Я снял с очков пот; действительно, рядом была присобачена табличка: «Кипренский. Портрет Пушкина».
Страшная догадка мелькнула в моей голове! Я положил руку на плечо скромного труженика охраны памятников старины и сказал: «Знаете ли вы, старина, немым свидетелем чего сейчас являетесь? Вы являетесь свидетелем разгадки портрета Пушкина, автора текста к песне: «Подъезжая под Ижоры».
И служительница сказала мне: «Идите в баню!»
И я действительно пошел отмываться в баню при Библиотеке Академии наук.
Загадка была почти разгадана. Оставалось только узнать: чьи отпечатки пальцев на замечательном портрете Пушкина?
Уважаемая редакция!
Я заметил, что вы не публикуете мои стихи, но почему-то публикуете стихи других поэтов. В частности, такого еще молодого поэта, как Сергей Есенин. Конечно, этот поэт способен на многое, но кое-что в его стихах режет слух и мучает душу. И это не только мое мнение, но, думаю, и мнение некоторых авторов статей о творчестве Есенина.
А его творчеству посвящено много статей. Например, строчкам:
посвящена статья 98-я.
А строчкам:
