"Нет, надо!" - опять вспомнил он и прислушался: все спят, слышно даже, как Настя в коридоре храпит, и там крыса пол грызет, у няни сверчок, темно, у мамы лампада. Нет, надо идти, надо, надо! Холодно в одной рубашке, но где тут искать штаны в темноте! Открывает дверь, громко скрипнула под ногой половица, он сел и ползет между кроватями. Мать спит, и Дунечка спит. Вот медная ручка, которой няня с той стороны шевелит осторожно, когда хочет мать разбудить. Эту самую ручку и он теперь шевельнул.
- Ты что, няня? - спрашивает мать.
- Живот болит, не знаю, что делать, - отвечает Куры-мушка. Кажется, сказал вслух, а ничего не сказал, и мать это спросила во сне. Вот теперь коридор этот, темный и длинный, где Настя храпит и крыса скребет. Вот "маленькая комната", и у нее ручка точь-в-точь такая же, точно медный пестик, но тут хорошо, пусть Марья Моревна услышит и спросит. Нет, она не слышит - спит. Открывает дверь и вдруг, как сон: на белом лежит спящая красавица, и темные ее волосы разметались и даже свесились с подушки, и он, как Иван-царевич, стоит, хочет, и страшно будить: она вскрикнет на весь дом - и все откроется, и что тогда скажешь при всех? Иван-царевич долго стоит и дрожит от холода в одной рубашонке. "Не убежать ли?" - спрашивает себя. "Надо, надо!" - кто-то велит.
Тихо шепнул он:
- Марья Моревна! Открыла глазок и закрыла.
- Марья Моревна! Опять открыла глазок.
- Марья Моревна! Другой.
- Ах, как я долго спала! Кто это? Ах ты, Куры-мушка?
Странно смотрит, и страшно от этого. И уже хочет сказать Иван-царевич в ужасе: "У меня живот болит, не знаю, что делать".
"Надо, надо!" - требует ночной голос.
И падает маленький гость, как в "Отче наш", на колени:
- Прости меня, прости меня, милая Марья Моревна!
- Ну, что ты, родной, что, милый мальчик? - шепчет Марья Моревна. Иди сюда на кровать, ложись. Вот так. Ну что? Рассказывай все!
Про Кащея Бессмертного рассказывает Курымушка, - как он спустил его сегодня с цепи и что там уже есть заговор на нее, - отправить завтра к старцу, а старец и есть Кашей, и что он велел себе не упустить Марью Моревну, - все рассказал, все тайны открыл и даже, как он во сне куда-то летал, и при людях это не удалось, и его засмеяли.
- Не уезжай, не уезжай к старцу!
С улыбкой счастья глядя куда-то, кажется, на эту картину прекрасной дамы с младенцем на руках, Марья Моревна сказала:
- Милый сыночка, ты разбудил меня, и я тебе обещаю: никто никогда меня не возьмет.
- Не поедешь завтра к старцу?
- Зачем теперь мне к старцу ехать, я без него знаю, что мне нужно делать.
- Неужели ты пойдешь в гувернантки?
- Ив гувернантки не пойду. Я всегда буду с такими, как ты; кто меня будет любить и звать, к тому я и буду ходить.
- Я всегда тебя буду любить и звать.
- И я всегда буду с тобой.
Тогда показалось Курымушке, будто кто-то третий тихим гостем явился сюда и стоит.
- Кто это?
- Кого ты видишь?
- Вон, Голубой!
- Ах, это уже рассветает. Спи, сыночка!
- Но отчего же там голубое?
- Это всегда так, весной на рассвете так голубеют снега.
- Мне показалось, будто кто-то вошел.
- Сыночка, спи, дорогой, ничего не бойся и не летай во сне без меня; может быть, когда-нибудь я научу тебя летать по-настоящему, и никто над этим не будет смеяться.
- И все полетят?
- Все, все полетят!
- Куда же? в рай?
- Какой тебе рай, это близко, - далеко за рай, - в страны зарайские!
- Где живут бобры голубые? ь
- Там все голубое.
Сладко спит победитель всех страхов на белой постели Марьи Моревны. Тихий гость вошел с голубых полей. Несет по облакам светлого мальчика Сикстинская прекрасная дама. Гость пришел не один, с ним вместе с голубых полей смотрят все отцы от Адама с новой и вечной надеждой: "Не он ли тот мальчик, победитель всех страхов, снимет когда-нибудь с них Кащееву цепь?!"
ЗВЕНО ВТОРОЕ
МАЛЕНЬКИЙ КАИН
ОТ АВТОРА
С тех пор как я задумал свой старый роман "Кащеева цепь" сделать романом автобиографическим и, значит, героем в нем выставить самого себя, ко мне в роман постучалась сама правда. И это дело! А то как же без правды я удержал бы себя в автобиографическом романе героем.
Но тоже, оказывается, нельзя было оставить и правду одну без себя, без своего вымысла. Вот почему, наверно, она и постучалась.
Представляю себе на аэродроме самолет: без горючего он не летит, а торчит и ожидает, пока я не принесу свое горючее - вымысел. И как только я налил в самолет-правду горючее, так самолет поднимается на воздух.
Это значит, что без моего вымысла правде определено неподвижно лежать на земле.
То же самое и блестящий-разблестящий вымысел рассыпался бы весь малыми искрами в глазах самых ничтожных людей, если бы у нас исчезла последняя надежда всем вместе сойтись и дружным усилием поднять нашу правду на воздух и всем полететь.
