Тем не менее он вскочил как встрепанный, едва к нему притронулся клубный служитель, которого Вена просил разбудить себя в девять часов.
Не сразу сообразив, где он находится, молодой Незмара вытаращил глаза и накинулся на служителя:
— В чем дело?!
— Да ни в чем, только сейчас пробьет девять, — ответил тот.
Но Вена все еще не очнулся и таращился на служителя так, что тот усомнился — слышал ли его голкипер «Патриция». Однако постепенно ясное сознание вернулось к Вене, и он прозрел.
Во сне он до последнего мгновения разговаривал с отцом, который все твердил ему, как это удачно, что решетки на окнах крепятся только на скобах, на которых прежде висели ставни; они с отцом снимали и снова вешали одну решетку за другой, и отец говорил, что в сарае у него есть немного извести, он подмешает к ней малость песку, и к утру они все приведут в такой вид, что никто ничего и не заметит. И будто отец все гудел ему в уши: «Не беспокойся, не ломай себе головы, с этой выдрой ты разделался как надо!» Такими словами действительно, наяву, простился с Веной старый Незмара, высадив сегодня под утро сына на набережной, а сам отплыл обратно к «Папирке». Тогда Вена с трудом удержался, чтобы не сбросить старика в воду за такие слова — но ведь отец же! А во сне он соглашался с ним, и они все плавали по реке, охотясь на выдр, только Вена, сидевший на руле, плохо вел лодку — так было и наяву сегодня под утро. Потому что старик взял весельную лодку хозяина, она быстроходнее, и на ней легче подплыть под прикрытие прибрежных кустов, чем на плоскодонке, которую отталкивают шестом. В результате они чуть не угодили в стремнину над плотиной.
Удивительно, что во сне Вена совершенно не помнил о том, что произошло ночью в промежуток между его приездом и отъездом. Зато теперь, когда он проснулся, воспоминание об этом свирепо сдавило ему горло, и он стал срывать с себя спортивный костюм, тот самый, в котором вчера убежал после матча.
В душевую он прямо-таки ворвался. Душ смыл с его темени свинцовый груз сна, и холерик Вена начал наконец медленно, зато логично размышлять о главных событиях ночи.
Он припомнил страшную ярость, охватившую его, когда он почувствовал удар кулаком между глаз. Если б его ударил мужчина, он с такой же яростью вырвал бы решетку и бросился на врага, чтобы тот кровью своей смыл оскорбление, нанесенное пролетарскому парню. Его изначальным побуждением был слепой, смертоносный гнев, и, обуянный этим гневом, он схватил несчастную, которая пала ему на руки как подкошенная — и в тот же миг куда исчезли его гнев и ярость!
Ничего больше он не помнит, только жалкий, жалобно сдавленный вскрик ее, похожий на короткое рыданье, а потом — потом эта гордая, жестокая Тинда, которая с такой бессердечностью упивалась его страданием, сделала все, чтобы поражение ее стало полным, а его триумф — абсолютным.
То было не событие — то было откровение; и то, как она прощалась с ним под утро, больше, чем что-либо иное, убеждало его в полной перемене ее чувств к нему, вернее, в непритворном подтверждении ее подлинных к нему чувств.
То было горнило такого жара, о возможности какого он прежде и понятия не имел. Все его мечты, когда он, заменяя отца, сиживал ночами на бревнах и считал звезды на небе, все его представления о счастье с Тиндой были превзойдены в такой мере, что он устыдился их убогости.
Вспоминая об этом, он вдохнул столько воздуху, сколько вмещали его легкие, и задержал дыхание, насколько мог. Иначе он захлебнулся бы огромностью пережитого; и он цепенел от этой огромности, и сидел, не способный ни на что другое — оцепеневшая жертва неумолимого желания, которое одно только и было бесспорным победителем. Даже рука его замерла, когда он, желая поправить галстук перед зеркалом, уставился на собственное отражение, как на совершенно чужое, непривычно испуганное лицо.
Ему пришлось основательно встряхнуться, чтоб закончить переодевание в обычный свой костюм, со вчерашнего вечера висевший в клубном шкафу, ибо в десять часов начиналась его служба у мистера Моура, а отсюда до его резиденции путь был немалый.
На первом же углу что-то вдруг остановило его — два слова с доски объявлений словно крикнули ему: стоп! То было видное издалека, жирно напечатанное на театральной афише имя, отделенное тремя звездочками от списка прочих исполнителей:
Вацлав так и пристыл к месту, едва не окаменев. Мозг его, обычно медлительный, на сей раз мгновенно представил ему роковое значение этих немногих слов. Они означали... погибель Тинды, о чем никто, даже и она сама, не вспомнил, а между тем этот мистер Моур...
