Даже такой вопрос задавал себе молодой Незмара, не в силах избавиться от чувств, какие испытывает обвиняемый, когда следователь ведет его к месту преступления.
И если жива — как-то перенесет утрату роскошного инструмента своего искусства?
Судя по экипажам, стоящим в узкой улице перед «Папиркой», большинство господ уже собралось, и будущий президент акционерного общества «Турбина» явился одним из последних, если не самым последним. Его секретарь следовал за ним, весь погруженный в себя; он, казалось, все более и более замедляет шаг. Вдруг он совсем остановился, не в состоянии сдвинуться с места: какое внезапное счастье, какое нечаянное блаженное освобождение от душевных мук! Ибо ликующий звук победной фанфары, золотой, как это солнечное утро, вырвавшийся из открытого окна навстречу Моуру и Вене, был — голос Тинды!
Она пела свои упражнения, как каждое утро; начала и закончила свое парадное сольфеджио во весь диапазон своего контральто-сопрано, от пианиссимо до фортиссимо, вверх на одном вздохе и на другом — вниз. И так три раза подряд, даже карнизы старых домов на противоположной стороне отозвались эхом. Соловьиная трель и серебряный звон трубы — и еще откуда-то издалека долетело с опозданием дребезжанье какой-то жестяной вывески.
Тинда умолкла — мистер Моур зааплодировал, не удержался и Вена, захлопал не менее шумно. Мистер Моур оскалил зубы на такую дерзость, а какое проклятье пробормотали его губы, этого секретарь не разобрал.
Барышня Улликова показалась в окне, но лишь на секунду, так что ее едва успели разглядеть.
Поднимаясь по лестнице, встретили императорского советника — он был в новом «императорском» сюртуке и весь сиял торжеством: осуществлялась его давнишняя мечта!
Он приветствовал мистера Моура счастливым, растроганно-размягченным тоном сановника-юбиляра, неутомимого в импровизации спичей и благодарственных речей, и даже — к немалому удивлению американца — обнял и расцеловал его. Мистер Моур принял это с недоумением, но не сопротивлялся.
Для его секретаря у императорского советника не нашлось даже взгляда.
Столовая на втором этаже виллы полнилась говором.
В ту минуту, когда Моур с Улликом входили в дверь, барышня Улликова, в самом приятном расположении духа — и в чудесном костюме цвета бледных маков, — просила гостей любезно извинить ее за то, что она лишь теперь приступила к обязанностям хозяйки дома, но в этом виновата не она, а ее дражайшая тиранка и преподавательница пани Майнау, которую она имеет честь представить господам. Несмотря на все ее, Тинды, просьбы, пани Майнау осталась непреклонной и не позволила ей пропустить ежеутреннее упражнение.
Тинда решительно не видела ни мистера Моура, ни его секретаря и упорно продолжала повествовать о пани Майнау господам — членам правления общества, представителям прогрессивных промышленников, корпораций и официальных учреждений — и принимала их комплименты. Но постепенно тема эта исчерпала себя, возникла даже некоторая натянутость — господа, отдавая дань галантности, соглашались с Тиндой, стояли к ней лицом, а глаза их уже обращались к самой важной сегодня особе, каковой безусловно был мистер Моур.
Примечательно, как таял кружок возле Тинды, как составлявшие его господа постепенно собирались вокруг Моура; вскоре с Тиндой и с пани Майнау, естественной противницей Моура, осталась только самая младшая часть конторского персонала фирмы «Уллик и Комп.».
Наконец стало уже невозможно затягивать долее этот неловкий — и при светской искушенности Тинды необъяснимый — момент, и она с самой лучезарной из своих улыбок обратилась с приветствием к американцу и приняла его «good morning, miss» с таким ослепительным сиянием своей милости, что этот своеобразный немолодой холостяк так и замер в блаженстве.
Да, милость Тинды несомненно адресовалась ему, зато густой румянец, тотчас вспыхнувший на ее лице, относился уже к личному секретарю, Вацлаву Незмаре, хотя помимо этого барышня не уделила ему ни малейшего внимания, ни намека на приветствие. Мистеру Моуру стоило большого труда удержаться и не оглянуться на него, чтобы разгадать, о чем говорит — или что договаривает — такой пожар на щеках его невесты.
Но тому, что творилось с молодым Незмарой, поразилась пани Майнау — она-то в таких вещах разбиралась. Она и прежде не раз перехватывала взгляды этого молодого человека, прикованные к Тинде, — когда он воображал, что его никто не видит, — но того, что вспыхивало в его глазах сейчас, старая учительница попросту ужаснулась и положила для себя впредь тщательно следить за обоими, за ним и за Тиндой. Ибо с такой хищной неукротимостью смотрит мужчина на женщину, только если он уже укротил ее — или если твердо уверен, что добьется этого.
Мистер Моур, обнажив в оскале все свои зубы вплоть до коренных, осведомился, как мисс Тинда провела последнюю ночь перед решающим днем в своей жизни — перед днем, который и он считает для себя решающим; пламя на щеках барышни погасло столь же мгновенно, как и вспыхнуло: она страшно побледнела. Кажется, мисс не совсем здорова?
