— Слушай, Жофка, а когда ты с ним в последний раз разговаривала, с этим человеком?
Ее так обидел этот вопрос, что она скривила губы.
— Прошу прощеньица, не думает же пан, что я такая... С тех пор как я тут, и в глаза-то его не видала!
Обычно Жофка обращалась к Армину на «вы» и только в случае недоразумений переходила на третье лицо — это должно было подчеркнуть ее подчиненное положение.
— Покажи, что написала — дай сюда!
— Нет, это частная корреспонденция, на это у вас нету права! — и ее синие глаза строптиво блеснули.
— Давай, говорю, сюда, не то покажу я тебе, есть ли у меня право на твои частные каракули!
Письмо «милому» было мгновенно скомкано, но в следующий же миг Армин ухватил Жофкин кулачок с зажатой в нем бумажкой. Он во что бы то ни стало должен прочитать, что она писала, — и он словно железными тисками сжимал ее пухленькую ручку, но, вероятно, с такой же жестокостью схватила его самого за горло...
Да, он ревновал эту... эту девку, которая — проклятье! — была ему дороже всех принцесс в мире!
Армин безжалостно стал отгибать ей палец за пальцем, хотя она стонала, как, бывало, под его ударами, какими он в свое время надеялся прогнать ее от себя.
Жофка довольно чувствительно прижала зубы к тыльной стороне его ладони, но укусить не посмела. Она сопротивлялась до последнего, но в конце концов Армин вытащил из-под ее мизинчика скомканную бумажку.
Охваченная необычным для себя негодованием, Жофка удалилась за ширму у окна.
Письмо гласило:
«Дарагой Франтишек! Был ты у меня, был, да уж и нету. Што думаеш, или не вериш? Стало быть надо перистать писать тебе тогда поди повериш. Дарагой Фанинька, не жди более от меня письма только это вот оно последнее што поделаеш между нами конец навеки. Передал ты мине через Анужку што хочеш женится я теперь еще замуш не собераюся. Дарагой Фанинка тебе нечиго прощать я супротив тибе ничем не провенилася буть уверин коли я тогда не пришла и коли уж полгода не прихожу с тех пор со мной много чево случилося и коли б мы поженилис так ты бы упрекал миня и не хотел бы простить так што ничего болше через Анужку не перидавай я ей сказала што до смерти не буду сней разговаривать если ищо заговорит об етом Мине ето никчему ивсе у мине есть жеву как барыня уже сичас а может господи исусе и нивестой стану а коли никогда не буду лучче вводу чем обратно...»
На этом письмо обрывалось.
Ах, Жофка Печуликова! Лучше б ты никогда не писала, а уж «коли» писала, так тщательно скрыла бы письмо от пана Фрея, ибо ты и понятия не имеешь, до чего близка была ты к тому, чтобы стать «господи исусе нивестой», и как далеко отодвинулась эта твоя мечта, когда «жених» прочитал твое письмо! И когда он перечитал его вторично, мечта эта отодвинулась еще дальше...
Армин начал перечитывать в третий раз — но это он уже только притворялся, что читает, ибо он безошибочно чувствовал, что пара синих глаз подстерегает каждое его движение. На самом же деле Армин раздумывал, как ему держаться и что сказать; ему вдруг стало ясно, что все это — задуманная комедия, рассчитанная на то, чтобы письмо попало ему в руки, с этой самой «нивестой». Он, правда, подумал было, что наивность интриги обезоруживает; но, сделав сухой глоток — а Жофка и это подметила, — он ощутил себя так, словно проглотил нечто очень похожее на отвращение; простота терпима лишь до тех пор, пока не берет перо в руки.
Все это заставило Армина деланно зевнуть, и, зевая, он спросил — неожиданно для себя и для Жофки:
— А что, старый Вацлав — тебе дядя или другой какой родственник?
Спрашивал он без всякой задней мысли, просто под влиянием мгновенного побуждения.
Жофка ожидала совсем не этого и ответила не сразу:
— Седьмая вода на киселе...
И еще немного погодя:
— Он ничего не знает.
Армин усмехнулся своей нечаянной догадке и тому, что Жофка ее подтвердила. Положив письмо на стол, он сказал:
— Хорошенько обдумай, как быть с письмом, — завтра мы о нем еще поговорим.
И он поспешил погасить свет, чтобы им обоим уже не видеть друг друга, но успел еще разглядеть, как она строптиво надула губы.
В темноте Армина осадили примирительные, снисходительные к Жофке мысли. В сущности, Армин хлопотал о себе и, засыпая, все думал, как бы устроить так, чтобы все снова стало по-прежнему, как если бы письмецо к «дарагому Фанинке» — фи! — никогда не было написано.
Уже одно то, что эти проблемы совершенно отодвинули на задний план аферу с «Уставом Св. Духа», свидетельствовало о важности их для всей судьбы Армина. И чем больше он старался сосредоточить мысли на «Библиофиле», тем больше занимал его вопрос: каким же способом убедиться в истинном характере Жофкина отношения к нему?
Он и не подозревал, как скоро представится ему для этого — да какой еще! — случай.
Вена лежал в большом кресле в гостиной павильона «Патриция» при стадионе и, откинув голову на спинку, спал глубоким, крепким сном, когда спящий делает по десять вдохов в минуту и только по этим вдохам можно судить, что он еще не умер.
