Короткий этот эпизод, жгучая ирония которого была понятна только служащим «Папирки», задел Вену очень глубоко, о чем свидетельствовала его физиономия, принявшая то особое ненавидящее и вместе с тем покорное выражение, какое бывает у людей, подвергающихся издевательствам за их социальную, национальную или религиозную принадлежность. Эту физиономию Вена показал императорскому советнику, и тот его понял — по губам Уллика скользнула усмешка, которую Вена волен был принять за некое подтверждение невыразимой комичности ситуации.
Отец его тоже кинул ему от дверей красноречивую улыбку, и Вена тотчас понял ее, и сам засмеялся в ответ отцу довольно громко и покачал головой; два униженных пролетария давали понять друг другу: «Не они с нами, а мы с ними сыграли удачную комедию собственной потехи ради!»
Так с помощью одной только мимики, в одну минуту разыгралась социальная если не борьба, то во всяком случае полемика, и Вена ощутил себя в ней победителем.
«А знали бы вы, ребята, что было нынче ночью!» — мысленно обратился он к служащим «Папирки», ибо понял уже, что ночное событие и впрямь лучше принимать как триумф и месть пролетария, которого ударили по лицу, чем как преступление.
К насыщению Вена приступил с великолепным аппетитом; вкусные куски, так и таявшие у него на языке — он и назвать-то их не умел, ибо впервые в жизни ел паштет из гусиной печенки, — были у него вообще первой едой со вчерашнего полудня.
С этой минуты он начал смотреть на вещи через розовые очки, и главным принципом его позиции сделался юмор; под этим углом смотрел он теперь и на Тинду: в конце концов, их роман был юмореской, и плохую службу сослужила ей решетка, которую она поставила между ним и собой.
К счастью — слышите, как барышня Тинда, тихонько беседуя с Моуром, то и дело напевает, привлекая внимание всей компании? Катастрофы с ее голосом не произошло, так с какой же стати мне покаянно утыкаться подбородком в грудь?
О чем же говорит с Моуром Тинда?
— Я убеждена, что выиграю, и единственная моя просьба к вам — доиграйте до конца роль безупречного кавалера, пока не решится моя судьба, и не лишайте меня необходимого спокойствия, не усугубляйте моей тревоги и волнения, которые вы все еще не можете себе объяснить, хотя они так понятны. То, что я сейчас всплакнула, объясните тоже моим волнением! Правда, если быть совсем честной, эти слезы были отчасти от радости, что я в такой хорошей форме. И вы ошибаетесь, мистер Моур, в своих предположениях: я стану вашей без слез, без жалоб и никогда не дам вам заметить, что некогда я предпочитала карьеру артистки тому счастью, какое, как вы уверяете, вы мне готовите. Это я могу вам обещать. Но обещаю также, что прежде сделаю все для своей победы и постараюсь, чтобы она стала наиболее полной... О, все силы употреблю!
Эта рассудительная речь, предназначенная исключительно для ушей мистера Моура, обрадовала и Вену — он чувствовал, как растягиваются в улыбке его губы. Он смеялся над трагизмом своего приключения с Тиндой... И она увидела его улыбку — в эту минуту Моур склонил голову, чтобы поцеловать ей руку, — увидела впервые сегодня, и глаза ее встретились с глазами молодого Незмары — тоже впервые за этот день...
Этот взгляд Тинды растопил последние остатки трагизма — в нем не было ни обвинения, как он опасался, ни прощения, которого он жаждал, зато вспыхнула в нем такая страсть, подобно беззвучной молнии, предвестнице страшной бури, еще скрытой за горизонтом; этот обнаженный взгляд говорил: «Помню, заново переживаю...» Вацлав думал, что нужно много ночей, чтобы глаза женщины стали такими — и вот оказалось: достаточно одной!
С завтраком из трех холодных блюд покончили быстро, и все отправились в машинный зал. Мистер Моур предложил руку барышне Улликовой и повел ее во главе процессии сначала в новое фабричное здание на острове, несущее на крыше колоссальные буквы:
Огромные размеры букв наводили на размышления: ведь самое отдаленное место, с которого их можно было прочитать, были окна виллы пана Уллика!
На это обстоятельство и указал Муковский, получив от инженера-проектировщика ответ, что это — симметрии ради, поскольку на другой стороне, обращенной к реке, помещена точно такая же надпись.
