К величайшему изумлению логофета и смотревших на всё это кувикулариев, император взял в руку энколпий и поднес к губам. Как только он приложился к иконам, опухоль с его губ и языка начала спадать буквально на глазах, рот закрылся, а обезображенное болью лицо приняло обычный вид, на щеках показался легкий румянец, а в глазах – прежний блеск; можно было бы подумать, что император внезапно выздоровел. Феодора поднесла руку ко рту, не отрывая взгляда от лица мужа, вдруг глаза ее закрылись, и она упала без чувств на руки Феоктиста. Подскочившие кувикуларии усадили ее в кресло, а потрясенный логофет переводил глаза с энколпия на императора и обратно. Феофил, обеспокоенный обмороком жены, силился подняться на постели, но Феодора почти сразу пришла в себя, отпила из поднесенной ей чаши немного вина, взглянула на мужа и улыбнулась:
– Хочешь пить?
– Хочу, – ответил он чуть слышно.
Она дала ему травяного настоя, он выпил, опустил голову на подушку и закрыл глаза. Спустя совсем немного времени он задышал тихо и ровно – уснул. Императрица взглянула на логофета.
– Ну вот, Феоктист, а я уже думала, что чудеса бывают только там, где нас нет… Ты, кажется, какую-то еду принес?
– Да, государыня! – патрикий, наконец, очнулся и засуетился. – Яблоки, груши… Принести чего-нибудь еще?
– Нет, ничего больше не надо. Благодарю!
Она поела немного фруктов, допила вино, отослала всех и, забравшись на ложе, осторожно легла рядом с Феофилом. Она слушала его дыхание, и в голове вертелось только одно слово: «Господи!..» Она не помнила, как заснула.
Ее разбудили слуги, пришедшие поменять белье, переодеть императора в чистый хитон, воскурить благовония и посыпать пол сухими лепестками роз. Феофил морщился от боли, пока его перемещали и переворачивали, но терпел молча. Занавеси на окне раздвинули, и белый свет заструился в комнату. Пока слуги делали свое дело, императрица ненадолго отлучилась и вернулась с небольшим свертком в руках. Когда все ушли, Феодора напоила мужа травяным настоем, а сама доела принесенные ночью фрукты. Они едва перекинулись несколькими ничего не значащими словами; впрочем, Феофилу было тяжело говорить. Пришел врач, с удивлением посмотрел на больного, и, пока он проверял пульс и осторожно ощупывал печень, Феодора рассказала о происшедшем чуде.
– Слава милосердию Божию! – врач перекрестился. – Теперь можно надеяться, что…
– Нет, – еле слышно прервал его император. – Ступай, Симеон… Благодарю тебя за всё… Больше ты мне не понадобишься.
– О, государь! – в глазах Симеона заблестели слезы. – Я никогда не забуду твоих милостей! И всегда буду молиться за тебя, августейший!
Когда он ушел, Феодора вынула из принесенного ею свертка небольшую икону Богоматери. Феофил улыбнулся, медленно поднял руку и перекрестился, поцеловал икону, а потом августа положила ее рядом с ним на подушку и опять села у изголовья мужа.
– Что… там на улице? – спросил он.
– Снег. Всё в снегу.
– Небо… выткало мне… саван…
Феодора взяла мужа за руку и тихо сказала, глядя ему в глаза:
– Нет. Это белые одежды, в которые облачатся «те, что пришли от великой скорби».
…Кассия почти не спала ночами с тех пор, как вернулась из дворца, забываясь лишь на час-полтора перед утренней службой, и почти не могла есть. Работать в скриптории она была не в состоянии, поскольку не могла сосредоточиться на читаемом, и в конце концов стала помогать Христине готовить еду сестрам, мыла посуду и пол в трапезной – только на такую механическую работу у нее еще оставались силы. Евфимия исправно выполняла свои послушания, но походила на тень и словно не видела и не слышала ничего вокруг. Анна с беспокойством посматривала на обеих, а остальные сестры, видя, что игуменья в печали, тоже приуныли, все ходили грустные и молчаливые. Кассия сказала им, что император при смерти и надо молиться, чтобы Господь вразумил его хотя бы перед кончиной. Она знала, что монахини молятся по мере сил, но кто мог сказать, услышит ли Бог их молитвы?..
