«Проходи, госпожа», – раздался чей-то голос, перед ней раздвинулись завесы на дверях, и императрица вошла. Это был Золотой триклин, но, войдя, августа поначалу не смогла ничего разглядеть, потому что словно ослепла: она еще никогда не видела, чтобы зал был так освещен – свет шел не сверху, из окон и от паникадил, а отовсюду, он как будто наполнял самый воздух. Когда глаза Феодоры немного привыкли, она поняла причину этой светлости: на троне в триклине сидела Сама Богоматерь, держа на руках Младенца-Христа. Они напоминали изображение на одной из икон, что Феодора прятала у себя, но были живыми, нестерпимо сияющими и прекрасными. Их обступали ангелы в светоносных одеяниях, невероятно красивые, стоявшие точно так же, как кувикуларии на императорских приемах, в похожих одеяниях и с мечами при поясе. Перед троном стоял Феофил, без короны, без пурпурной обуви, в одном простом темном хитоне, со связанными руками, и хотя он стоял спиной к Феодоре, она немедленно узнала его. Христос взирал на него сурово, а Богоматерь – как будто с жалостью. Ангелы же смотрели грозно, и один из них, подойдя, громко сказал: «Как посмел ты, несчастный, уничижить икону Господа Иисуса, и Пречистой Матери Его, и всех угодников Его?» Тут же с обеих сторон к Феофилу подошли еще два ангела с огненными бичами в руках и стали бить его. После первых же ударов Феофил упал, словно его били не бичами, а палицами. «Нет!» – закричала Феодора и бросилась к нему…
Это был сон. Она очнулась с чувством нестерпимого страха и боли, как будто ее сейчас бичевали вместе с мужем – и услышала, как он стонет. Она склонилась к нему. Император открыл глаза; взгляд его был осмыслен, и в нем читалось страдание. Феофил не бредил, он узнал жену и силился заговорить.
– Что? Что? Скажи! – она сжимала его руку.
Его распухшие губы шевельнулись, и с трудом, превозмогая боль, он попытался что-то произнести. Вряд ли кто-нибудь другой понял бы его – но Феодора поняла:
– Меня… бьют… за иконы.
Ее глаза широко распахнулись.
– Сон? Тебе снилось, что тебя бьют за иконы?!
– Да.
Ужас. Липкий, холодный, останавливающий сердце. На миг ей показалось, что она сейчас утонет в этом ужасе. Но взгляд Феофила не дал ей утонуть – он звал ее, он чего-то хотел.
– Мне сейчас приснилось то же самое, – проговорила она, глядя ему в глаза.
Его взгляд не выразил удивления, и августа ощутила, как муж всё сильнее сжимаете ее руку в своей.
– Феофил, хочешь… я принесу тебе икону?
– Да.
Она скорее угадала, чем услышала этот ответ. Пальцы Феофила до боли сжали ее ладонь и выпустили.
– Я сейчас!
Она встала, сделала несколько шагов к выходу, и ее опять затопил ужас: что, если он умрет, пока она ходит за иконой?!..
Вдруг дверь отворилась и вошел логофет дрома, он нес поднос, где стояла тарелка с нарезанными яблоками и грушами и чаша с вином. Поскольку императрица только махала рукой на кувикуларий, когда они напоминали ей о еде, препозит в конце концов пожаловался Феоктисту, и хранитель чернильницы решил сам позаботиться об августе – по крайней мере, сделать такую попытку – и, быть может, уговорить Феодору хоть немного отдохнуть. Вслед за ним вошли в спальню двое кувикулариев василевса – узнать, не нужно ли чего. Императрица бросилась к логофету:
– Феоктист, у тебя есть икона?
Патрикий едва не выронил поднос.
– Государыня, я… – промямлил он, пытаясь хоть немного выиграть время и сообразить, что делать.
Со времени царствования императора Льва Феоктист не чтил икон и не держал их у себя. Крестообразный золотой энколпий с миниатюрными изображениями Христа, Богородицы и апостола Иоанна, висевший теперь у логофета на шее под одеждой, надела на него умирающая мать, неделю назад прощаясь с сыном, и патрикий решил, что поносит энколпий сорок дней в память о матери, а потом снимет, и никому не говорил о нем. Вопрос августы привел логофета почти в остолбенение: как она могла узнать?! Неужели он походил на иконопоклонника?.. Но ведь он никогда и нигде… Никогда и нигде! Вот только сейчас, ради памяти матери – и тут же попался!.. А впрочем, ведь августа сама тайно чтит иконы! – едва Феоктист успокоился на этой мысли, как увидел, что император протягивает к нему руку. «Знает!» – подумал логофет с ужасом: ему представился гнев умирающего василевса за то, что Феоктист, пламенно обещавший не лишать патриарха кафедры, оказался иконопоклонником, – конец придворной службе, конец всему!.. Поднос выскользнул из его рук, но не упал, буквально на лету подхваченный кувикуларием.
– Что с тобой, Феоктист? – удивленно спросила императрица. – Зачем ты это принес?
– Я подумал, августейшая, – еле выдавил логофет, – что тебе нужно хоть немного подкрепиться, и осмелился…
– Потом! – она махнула рукой. – Говори: у тебя есть икона? Очень нужно, прямо сейчас!
Император продолжал тянуть к ним руку. Ничего не понимающий Феоктист кивнул и медленно вынул из-под хитона энколпий на золотой цепочке.
– Слава Богу! – воскликнула Феодора. – Подойди сюда, скорей! – она повлекла его к ложу василевса и буквально силой наклонила к нему.
