– Взял кредит – два миллиона… – ни на кого не глядя, расстроенно ответил тот – и вдруг взорвался: – Козёл он! Одно слово – козёл! Ведь прекрасный был инженер, работник – золото! Ну и сидел бы занимался своим делом! Нет, понесло его в этот чёртов бизнес! Два раза чудом выкрутился!.. Ну, теперь точно пришибут…
– Может, обойдётся, дядь Лёнь?
– Ага! Жди! – плачуще выкрикнул дядя Лёня, вскакивая с табуретки. – А ты знаешь, что мне у него на дому сказали? Причём два отражения сразу! Один его пятый год уже корчит, второй – полгода…
– Что сказали?
– А то! Долгов нахватал на триста тысяч! Потому и кредит взял! А головой он своей подумал, как он всё это возвращать будет?..
И Леонид Витальевич Арчеда умолк, хрипло дыша и держась за сердце. Потом полез за сигаретами. Нервно чиркнул отражением зажигалки и, глубоко затянувшись, пустил в серое туманное ничто отражение табачного дыма.
Ветеран зазеркалья дядя Семён давно уже не сводил с него скорбных внимательных глаз.
– Зря… – вымолвил он наконец.
– Так и я говорю, что зря!
– Я не о нём. Я о тебе, – сказал дядя Семён. – Ты чего за грудь держишься? Это ж у него сердце слабое, а не у тебя. Ты ещё корвалол прими! А закурил зачем? Ну да, ну да! Чтобы из образа не выходить… За женскими персоналиями принялся ухлёстывать… – вздохнул, сокрушённо покачал головой. – Ой, берегись, Лёня! Ой, берегись! Пропадёшь… Присохнешь к образу – так при нём и останешься! Мы с Егором только-только об этом говорили… И чем он тебя так присушил, этот Арчеда, не пойму! Лысый, очкастый…
Отражение Леонида Витальевича Арчеды смешалось и выкинуло едва начатую сигарету.
– Ну так… – жалобно произнесло оно. – Как же иначе-то? К ним же привязываешься… Помню, после финской войны… – на лице его обозначилась беспомощная искательная улыбка, – …отражал я одного комсомольца, бывшего беспризорника… Техникум с ним одолели, до прораба доросли…
Леонид Витальевич совсем загрустил и, безнадёжно махнув рукой, умолк.
– Здравствуйте!
Егор обернулся – и вздрогнул. Рядом с коробкой павильона стояло отражение хрупкой женщины неопределённого возраста, одетое неброско, но современно. С виду незнакомке можно было дать и двадцать пять, и сорок с небольшим. Фигура подростка, рыжеватые волосы, бледненькое грустное личико без каких-либо следов косметики. Хотя левая бровь вроде бы слегка смазана.
В первую секунду Егорке померещилось, что именно это лицо явилось ему в осколке старого зеркала, хотя утверждать что-либо наверняка он бы, пожалуй, не рискнул: черты в прошлый раз были искажены, да и длилось-то видение миг, не больше.
Всмотрелся тревожно. Нет, кажется, всё-таки не та. Точняк – не та.
– А-а!.. – вскричал, оживая, Леонид Витальевич. Вызвав неодобрительное покашливание дяди Семёна, выкатил грудь, приосанился, сверкнул очками. – Позвольте представить! Мои, так сказать, сокамерники… Семён Малахов – ветеран, герой Коринфа. Егор – наше молодое дарование… А это – Тома, о которой я чуть было вам не рассказал, но вы, мерзавцы, меня, как всегда, перебили… Тома. Моя в некотором роде товарка по несчастью…
– По которому? – осведомился дядя Семён. – У тебя их сейчас, по-моему, как собак нерезаных.
Очень был недоволен.
– Ну как же? – удивился воскресший Леонид Витальевич. – По самому главному! Тоже, как бы это выразиться, потеряла себя…
Дядя Семён с Егором переглянулись и посмотрели на Тому с сочувствием. Действительно, нет ничего хуже, чем когда твой оригинал исчезает, не оставив следов, – и поди пойми, на каком ты теперь свете.
– Давно она пропала? – спросил женщину дядя Семён.
– Скоро полгода, – отрапортовал Леонид Витальевич, за что удостоился ещё одного неприязненного взгляда.
Егор присвистнул. Его собственный стаж работы в зеркале, как уже было сказано выше, едва перевалил за три месяца.
– Чтобы женщина за полгода ни разу на себя не поглядела? – с сомнением проговорил ветеран зазеркалья. – Ох, не верится… А другие её отражения что говорят?
– Других нет… – с едва уловимой картавинкой печально произнесла Тома. – Все уже устроились. Кто кем…
– И правильно сделали, – проворчал дядя Семён. – У тебя, девонька, между прочим, бровь поплыла…
– Эта? – испуганно спросила она, вскидывая руку.
– Нет, левая.
– Спасибо…
С сосредоточенным видом Тома принялась оглаживать левую бровь. Восстанавливала.
Егор пригляделся и понял с содроганием, что косметика тут и впрямь ни при чём. Отражение распадается с лица… И стало Егорушке не по себе. Отвёл глаза, хотя лучше бы он этого не делал, поскольку взгляд его натолкнулся на расплывшуюся ножку стола. Может, в самом деле на биржу сходить? Пока не поздно… А то, действительно, переберёт наркоты… или от дружков не отмашется…
– Ну а к нам-то вы – как? В гости или по делу? – не отставал дотошный ветеран.
– В гости, – сказал Арчеда.
– Нет, скорее по делу… – сказала Тома, всё ещё нервно оглаживая бровь. – Леонид упомянул… там, на бирже… что ваш ведущий исполняет Полупалова. Василия Полупалова…
– Верно. И что?
