Даня не хотел кричать. И ещё он не хотел быть на этой кухне, рядом с этими проклятыми грязными занавесками и одиноким кактусом, готовым прожить ещё не один десяток лет; и недопитой бутылкой вина; и скрипучей хлебницей, которую всё равно уже пора выкинуть; и пустой салфетницей, и отбитым кафелем на полу, и всеми прочими неоспоримыми свидетельствами того, что у родителей его, аккуратных и внимательных, нет уже сил поддерживать свой дом в идеальном состоянии, как раньше. Хвостики теломеров с каждой репликацией клетки обрываются, обрываются страницы календаря, бахромой расходится нижний край занавески, выцветают глаза, и всё это ветшает, ветшает, ветшает. И если бы только Даня мог отдать правую руку, чтобы фальшивый «Одравит» сделался вдруг настоящим лекарством, в мире возникли рабочие иммунокорректоры, а проблема родителей обрела решение, он сделал бы это без запинки. Он понимал, почему им так хочется верить. Понимал, почему они ищут заветную кнопку в мошеннических устройствах и фальшивых лекарствах.
Понимал.
– Ты чего такой зелёный? – удивился папа, возвращаясь на кухню уже в домашней футболке. – Птица-перепил?
И тогда Даня сделал то, что, если подумать, сделать ему стоило с самого начала.
– Мам, пап, – сказал он, – а вы когда-нибудь слышали о проекте «Плеяды»?
Возрастная меритократия прокралась в нашу жизнь незаметно.
Всё началось с интернета, а конкретнее – с переписок в нём. Чужая душа – потёмки, а когда она выражена в буквах, то сумраком покрывается ещё и тело. Пол, возраст, происхождение – всего этого мы о собеседнике часто не знаем, а потому нам приходится додумывать. А как мы додумываем? Конечно, заполняя иксы и игреки либо стереотипами, либо вообще собственными ТТХ.
Люди ведь всё меряют по себе, а написанное склонны принимать всерьёз, пока не сказано обратного.
То-то и выходит неловкость, когда выясняется вдруг, что всё это время твоим оппонентом в страстном споре был пятнадцатилетний пацан! Признать, что всё это время всерьёз бодался с ребёнком, – потерять лицо, а если не признавать…
А если не признавать, то и окажешься в мире возмутительной меритократии; мире, где людей оценивают по их реальному содержанию, а не формальным характеристикам. Это школьные учителя с усмешкой отмахиваются от школьничьих игр, видя им цену; а СМИ, отгороженные от авторов мыслей стеной виртуальности, принимают их всерьёз, и вот мы уже читаем статью о том, что в интернете есть группа людей,
Вот уже политическая партия берёт позицию этих девочек на стяг.
Холодея холкой, в двадцать первом веке мы обнаружили вдруг, что взрослые, конечно, опытней, но, положа руку на сердце, не так уж и далеко ушли от четырнадцати-шестнадцатилетних подростков ни по уровню интеллекта, ни по качеству критического мышления. Хотя, если вдуматься, это же так логично: тебя почему-то совершенно не удивляет, что школьник обыгрывает тебя в онлайн-шутер, а когда он проявляет ровно те же качества (реакцию, координацию движений, решимость, да мало ли их) на работе, ты начинаешь охать.
А наш взрослый опыт – и вовсе палка о двух концах. Это ведь не только полезные знания, но и стереотипы, и дурные привычки, и бесчисленные когнитивные искажения. И сперва иронично, потом с неловкостью, а после и с ужасом мы задумались вдруг: а правильно ли это, что столько веков подряд дряблые люди с усталыми нейронами покровительственно и с насмешкой относились к людям бодрым, энергичным и соображающим?
Пусть даже иногда немного наивным.
Впрочем, не такими уж наивными они теперь и росли – а росли умными, самостоятельными и взвешенными. Удержать их от осмысленной деятельности просто не удалось бы.
По крайней мере, во что-то такое верила Гамаева.
Тульин – не верил.
Он не был ни смелым, ни прогрессивным, ни технофилом, а этот перелом общественного сознания увидел уже во взрослом возрасте – и позволил себе не привыкать.
Шли месяцы, шёл по колее он сам – и колея эта наконец-то притопталась настолько, чтобы автопилота хватало почти на всё. Два через два Тульин вставал по будильнику, заказывал такси, тапал «Мармару» – машинально, уже не ради денег, – скидывал на вешалку сперва пальто, потом толстовку, а теперь ничего, перекусывал в BARDO из автомата, устраивал кресло рядом со стойкой и опускал на затылок капюшон.
