А она не могла ни есть, ни говорить. Только горестно мигала, глядя куда-то в сторону... Вздыхала, облизывая пересохшие губы.
Царь собственноручно налил невольнице вина в серебряный, критской работы кубок. Кассандра прикоснулась губами к влажному краю.
- Мне стыдно за ту жестокость... - он опять осекся. Чуть было не сказал: "Ты должна понимать, это обычное отношение победителей к побежденным", но решил пощадить ее и пробормотал: - Все эллины не могут отвечать за жестокости двух-трех человек... Ведь герои долго боролись за победу и, наконец, победили...
- Да, - тихо согласилась Кассандра. - Победили.
Агамемнон окончательно смутился. Чувство неловкости не покидало его в присутствии этой девушки. Было в ней смутное, неуловимое, но явственное отличие от всех женщин, которых он знал. Разница, которая делала царевну выше, лучше других, он ощущал это кожей...
- Я много слышал о твоей красоте, образованности...
Царь хотел говорить с невольницей. В конце концов, она принадлежала ему. Он желал беседы и невольница обязана была беседовать с ним.
- Благодарю тебя, Агамемнон. - Кассандра чуть наклонила голову.
И все. Продолжала молчать.
- Правда ли то, что тебе открыто будущее?
- Правда и то, что люди не верят мне.
- Это неприятно, когда тебе не верят, - царь позволил себе усмехнуться.
- Неприятно?
- Пожалуй, это очень обидно, когда тебе не верят.
- Это особое чувство, - сказала Кассандра. - Это не передашь словами... Когда ты знаешь, точно знаешь, в общем и в деталях. А тебе не верят... Насмехаются... Смеются в лицо... Обзывают...
Девушка поднесла кубок к губам, сделала несколько больших глотков. Она посмотрела на Агамемнона. На лице его застыло просительное выражение. Он ждал от нее чуда, откровения. И она открылась ему. Сама не понимая, зачем.
- Но не это самое страшное, - прошептала Кассандра. - Не неверие, не насмешки, не издевательства. Самое страшное - это, когда они жалеют тебя.
Она стала повторять нараспев: "Ах, безумная! Ах, жалкая, несчастная девица! Сумасшедшая, она возомнила себе, что знает будущее! Можно ли не пожалеть бедную царевну: и прекрасна, и богата, но - безумна, безумна".
Кассандра глубоко вздохнула: - А потом все те же они проклинают тебя за то, что не убедила их. Не заставила их поверить себе.
- А если я верю тебе, - прошептал царь. - Можешь ли предсказать мне мою судьбу?
Вещунья мельком взглянула на него и быстро отвернулась: - Не требуй от меня этого, Агамемнон. Твоя страшная судьба уже ждет тебя.
- Я слушаю, - отрывисто приказал царь. - Говори.
- Ну что ж, - вздохнула девушка. Она наперед знала его реакцию на свое предсказание. - Если требуешь...
- Да, требую. -жестко сказал Агамемнон.
- Твоя жена уже точит кинжал.
Глядя ему прямо в глаза, медленно выговаривая каждое слово, сообщила ясновидица приговор его судьбы. - Даже суток тебе не прожить в своем доме, царь.
- Я понял, почему люди не верят тебе, невольница.
Агамемнон презрительно расхохотался.
В его смехе Кассандра слышала предсмертный стон своего города. Отсветы зарева полыхали на ее щеках: она опять видела насмешки и проклятья, агонию, кровь и разрушение, опять повторяла мысленно два слова: "Троя пала".
Царь Агамемнон хохотал долго, а когда отсмеялся вволю, вытер слезившиеся от смеха глаза и велел Кассандре приготовиться: он намеревался овладеть ею сразу же после ужина.
Прекраснейшая хандрила. Маялась, бедная, с того самого дня, как вместе с другими, оставившими мятежный Посейдонис, нашла убежище во дворце Зева. Фадите претило все. Днем изводила жара, необычная даже для Атлантиды, ночью донимал озноб, как будто было холодно... Комната казалась то слишком пустой, то чересчур тесной... Общество тяготило, но в одиночестве представлялось невозможным вынести минуты... Запах сыра раздражал чрезмерной остротой, а крабы не пахли вовсе... Львиная доля недовольства красавицы приходилась на Круг. Совместные медитации под бриллиантовым крестом Эдема проводились ежедневно по утрам и вечерам, и считались теперь обязательным и основным занятием обитателей Верхнего Олимпа.
- У меня от вечернего Круга потом всю ночь звенит в ушах и снятся битые кентавры, - жаловалась Фадита. - Главное, ни спрятать, ни защитить свои несчастные мозги. И только попробуй отказаться. А к матери - там не выдержишь с нервами посильнее, чем у меня. Ребёнок, правда, у неё скучает... Ничего, придётся потерпеть... Надо же собраться с силами... Да ещё эта зануда, моя сестра... Исчезла - и всё тут. А я отвечай... Эрта-то я вижу, навещаю... Просто обосноваться там не могу... Слишком тягостно...
Касс с тоской посмотрела в окно.
- С другой стороны, что поделаешь? - продолжала рассуждать красавица. - Надо так надо. Хотя, если подумать, кому это надо? Зачем?
С главной площади взлетели несколько аэробилей. Касс знала: один из пилотов был Лон. Как будто, это являлось теперь для поэта жизненной необходимостью: беспечно поцеловав подругу в щечку, уходить каждую ночь.
- Не нравятся мне эти боевые вылеты, - вырвалось у Касс. - Особенно, ночные.
