В этот момент Нечай брякнул прямо перед носом Виктора очередным "блюдцем" с варёной в патоке редькой, Дедкин глянул и, к ужасу своему, почувствовал, что рот нагло наполняется слюной, а рука, не контролируемая разумом, уже ухватила ложку и тянется к еде. Вздохнув потерянно, Дедкин прекратил всяческое сопротивление и сдался на волю своих глаз, рук и желудка. Как ни странно, его организм тоже отыскал внутренние резервы для приёма в себя пищи.
Опьянение, если и чувствовалось, то в очень небольшой степени. Алкоголь, содержавшийся в пиве и меду, как ни старался, не мог пробиться в кровь сквозь циклопические завалы, образованные в желудках кулинарными изощрениями Берковича. Максимум, на что его хватило: это создать в головах ощущение лёгкого веселья, расслабленности, для чего, собственно, он изначально и был предназначен.
Занятые едой, все от души исполняли требования поговорки "Когда я ем, я глух и нем", то есть почти не разговаривали, лишь изредка перекидываясь меж собой маловразумительными довольными возгласами. Разговорились только когда перешли к заедкам, не спеша потягивая квас. Тогда же начало сказываться и выпитое.
Охмелевший Борич, обняв Марцинковского, смущённо улыбаясь, оправдывался:
- Ты думаешь, Ляше, наверное: вот, мол, Борич какой! Чего он, мол, перед всеми так старается? Отчего всем услужить готов? Ан, нет! Борич никогда угодником не был. Служить - служил! Сызмальства в ротниках хожу! И горд тем! А ныне - сломался я. Да, лишнее стараюсь, да, и заискиваю расположения чужого частенько! А почему? Кто-нибудь спросил меня, почему? Спросил? Нет! - Борич, свирепея, треснул кулаком по столу.
Вяз попытался утихомирить захмелевшего дружинника:
- Ты, Борич, того, потише. Негоже Божью-то ладонь кулаком бить.
- Негоже? А жить так гоже? Боги-то, они меня поймут, поймут и простят. А люди? Люди как? Я ведь, как жену мою с детками ямурлаки сгубили, так с той поры места себе не нахожу. Я ж себя в виноватых держу, себе того простить не могу. Мог ведь уберечь, мог! Я на людей гляжу, а мнится мне, что каждый на меня пальцем тычет: "Вот он, мол, что родных своих на погибель кинул!"
Вяз тронул плечо Борича:
- Да полно тебе! Как ты мог, коли ты тогда как раз на полюдье ездил?
- И что с того? Мог перед тем уговорить их, чтоб без меня не отправлялись? Мог! А вот не стал.
- Полно, говорю! - Вяз повысил голос, - Наперёд никто не ведает. А помститься, так скоро за всех помстимся, и за твоих в том числе. Верю я, должны князья вскоре рать собрать, уж больно часто ямурлаки шастать почали.
Борич угрюмо выдавил:
- Да уж, помстимся! Только этим погубленных не оживить. А вот воды бы заветной достать, живой да мёртвой. Всё б за то отдал. Может, не поздно ещё для моих-то? А коли и поздно, так иным сгодится. Слыхал я намедни от знающего человека, что мёртвую воду раздобыть не так-то и тяжело. Говорил он, мол, нужно только на поле ночью подкараулить старого ворона с белой головой, да чтоб при нём воронёнок малый был. Так вот: схватить надо того воронёнка и держать, покуда старый ворон мёртвой воды в сулее не принесёт. А вот про то, как живой воды достать, про то мне ничего не сказано. Но я и это проведаю. Волхвы-то, небось, знают, да нам отчего-то не говорят. Ну да ничего, я покуда мёртвой воды раздобуду. А там, может, ворон и про то как живую достать, ведает. Найду.
Вяз побледнел, привстал за столом, сграбастав ворот боричевой рубахи в кулак. Марцинковский с Дедкиным непонимающе уставились на десятника. Валерий сунулся было разнимать, но был осажен властным окриком Вяза:
- Сиди! - Вяз обратился к Боричу, нависая над ним, - Ты что, с ума рехнулся? Ты покажь мне того гада подколодного, который тебе советы раздавал! Аль ты не ведаешь, что, коли мёртвого мёртвой же водой полить, так он враз навьем становится? Что душу светлую едино только боги в тело вернуть могут? Какую судьбу близким ты готовишь? Какие такие раны заживлять собирался, коли с той поры уж три года минуло? Кости голые с могилы доставать собрался? Не святотатство ли то? Ой, Борич, не по той дорожке идёшь! Горе тебе глаза застило. И добро бы только очи телесные, а то, похоже, что и духовные глаза твои заволокло. Смотри, Борич, прознаю, что ты мёртвой воды доискиваешься, срублю твою дурную голову не мешкая, пока в ямурлака чёрного не выродился. Остановись, покуда не поздно! Слышишь ты меня или нет уже?
Борич молча мотал в стороны склонённой над столом головой, в блюдце с редькой часто падали тяжёлые слёзы. Наконец поднял голову, невидящие глаза были направлены куда-то сквозь Вяза, сквозь стену корчмы. Заговорил медленно, глухо, с трудом поворачивая отяжелевший язык:
