Топчут пыль-траву придорожную.
Посошок с собою да гусельки -
Неразлучные вечные спутники.
Голоса умолкли, песню повёл один голос, яростно, отрывисто:
Играй, гусляр, колки потуже,
Отдай натруженной струне
И сердца жар, и думы стужу,
И боль души, и крик во сне!
И вновь продолжил хор:
Стоптаны, стоптаны, сбиты калиги,
Бродят, ой да ходят по свету калики...
В корчму друг за дружкой вошли семеро мужчин в возрасте от тридцати до семидесяти лет, длинноволосые, длиннобородые, обутые в постолы-калиги, крепящиеся ремнями, перевитыми вокруг ног до колена, в грубых посконных рубахах и портах без всякой вышивки. В руках у каждого был длинный посох, каждый то ли почти сплошь окованный железом, то ль вообще - сбитый из цельного металла, у одного, кроме того, были гусли, ещё у одного - что-то вроде кобзы. Странный перезвон создавали тяжёлые толстые цепи, густо обвитые вокруг шеи, груди, пояса каждого. На двоих были надеты железные колпаки, остальные были простоволосы. Через плечо у каждого была перекинута на ремне холщовая сумка-зепь. Возглавлял процессию, громко стуча по полу подошвами своих калиг, подбитых толстым железом, высокий костлявый широкоплечий старик, седой как лунь, с бородой, ниспадающей до середины бёдер.
Вошедшие поклонились в пояс, старший произнёс:
- Мир дому сему, пусть хранят боги хозяев, чад его и домочадцев, и гостей заезжих, путников зашедших. Хлеб да соль вам, люди добрые!
Беркович вышел навстречу, поклонился в ответ уважительно, до земли, ответствовал:
- И вам того же калики перехожие, в жизни вашей и в вашем подвиге! Проходите, еды-питья моих отведайте, не погнушайтесь.
Нечай уже проворно постелил на стол в красном углу алую с зелёными узорами скатерть, расставлял по ней сулеи с мёдом, жбаны с квасом, глечики с молоком, таскал мисы с квашеной капустой, солёными грибами, свежими и мочёными ягодами, глубокие тарели с печёной рыбой, блюдца с рассыпчатой кашей, пареной репой.
Борич, собравшийся уж было уходить, задержался, сел за стол, чего-то выжидая. Вяз тоже вернулся за стол, удержав остальных, жестом призвав к молчанию.
Беркович за руку подвёл старца к столу, усадил во главе, следом расселись и остальные. Старик поднялся, налил себе мёду, взял ломоть ржаного хлеба, поклонился Берковичу, затем отдал поклоны на все четыре стороны:
- Здравы все будьте! Гой еси, люди добрые, гой еси и вам, домовые да дворовые хозяева!
Тарас, следуя Покону, сел рядом, налил себе молока, отрезал кус хлеба. Рядом присел и Нечай, налив себе квасу. По обычаю каждый плеснул в угол и в сторону печи, покормили огонь кусочками хлеба, уселись и молча принялись за еду. Беркович не спеша отпивал молоко, прикусывал хлебом. Угощенье не навязывал, сам не нахваливал, только спросил один раз:
- В каком подвиге, калики почтенные, в малом, али в большом уже?
- В большой перешли с конца зимы, - ответил старец.
Беркович понимающе кивнул, оборачиваясь к Нечаю:
- Коли так, Нечай, подавай мясное, в большом подвиге запретов на брашно нету.
Нечай мотнул головой, умчался за жарким, приволок пару печёных кабанчиков, разварной лосятины, верчёной речной птицы, сноровисто расставил вдоль стола так, чтоб до любого блюда мог дотянуться каждый желающий. Заметив, что предыдущие посетители не ушли, вынес им напитки, пару буханцев хлеба, выставил блюда с тонкими жареными колбасками, сам вернулся за стол к каликам.
Калики не спеша поели, поблагодарили Тараса за угощенье, что явилось знаком для начала разговора, который, на правах хозяина и начал Беркович:
- Издалека ль идёте, люди добрые, с каких краёв-земель путь свой держите? Что в мире нового слыхивали, худого ли, доброго ль?
Старик, прихлёбывая квас, отвечал:
