– Тебе дано больше, чем другим. Ты многого достигнешь, ты – самый-самый!
Он поверил. Он верил. И это явно придавало ему сил. Что же пошло не так, когда, в каком месте, почему? Почему он стал так много пить, почему метался по этой жизни, как зверь, не находящий своей берлоги? Почему то начинал писать прозу, то бросал, то кидался в медицинскую науку, то вдруг презирал всю науку и свою прекрасную медицинскую специальность заодно?Антония часто вспоминала его молодым, красивым, статным! Девки от него млели: губастый (не в Антонию, в своего отца), отрастивший щегольские усики, с масляным прищуром из-под длиннющих ресниц… Бровь вечно иронически изогнута, левый глаз полуприкрыт – загляденье просто! Остроумен, начитан, умён. Она любовалась им тогда……Когда он вваливался к ней пьяный и начинал тянуть свою обычную нудьгу про то, какой он классный врач и какие у него дивные мозги, Антонии хотелось ему врезать прямо по красивой физиономии!– Да не ты должен говорить о том, какой ты врач! – орала она на любимого сына. – Давай подождём, когда об этом скажут твои пациенты! И в науке признаем твои заслуги, когда об этом скажут другие!
Он обиженно косил на неё пьяным глазом, пыхтел и бурчал:– Дождёшься от этих идиотов, как же! Кретины же вокруг, болваны, недоумки! Пустые места, бездари, серятина… – и так он мог продолжать довольно долго, как виниловая заезженная пластинка, как заводная шарманка, по которой хочется врезать молотком. Антония слушала его со сжавшимся сердцем: видимо, зря она так захваливала своего мальчика, беспрестанно сравнивая его с другими и показывая этим, насколько он отличается от них в лучшую сторону. Он принял это как некую данность и теперь живёт этим своим самосознанием чуть ли ни сверхчеловека. И ждёт подтверждений от всего мира и каждого его жителя персонально. А подтверждений почему-то нет.
