Примерно через час из этого леса выходят цепи румын. Как в фильме «Чапаев» – Каппелевская атака. Вот точно! Вот такими рядами они шли. Я еще подумал: дураки, что ли, что они делают? Впереди нас ни единого бугорка и ямки. Никакой техники у них не было. Все только с автоматами, сдалека не усмотришь, с чем, их много – более 500, несколько этих рядов, шли. Шапки такие мохнатые – гвардейские, наверное. Сзади немецкие мохнатые ранцы, и они шли на нас, видимо, не зная, что мы там. Что там получилось? Мы их всех положили! Я не помню, чтобы кто-то из них до леса успел добежать. Что там сделаешь на такой ровной площадке?! А дело уже когда к обеду было, послали туда разведчиков, а через час или два налетает штук 8 самолетов немецких, и как начали нас бомбить! Это ужас какой-то! Они нас молотили, сколько могли. Улетели – стали собираться, отзываться, ни одного человека не убили. Настолько мы были врыты в землю. Были два оглушенных просто, разбита пушка-сорокапятка, и один станковый пулемет поврежден, что наружи были. Уже стемнело, когда подвели наших лошадей, и мы уехали. Снялись и уехали. Вот такие наши временные функции были – мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
А были случаи и такие, что самому драпать приходилось, и верхом, и пешком, и с жизнью прощаться! В Венгрии мы один раз попали в окружение вместе с танковым корпусом. Мы подошли и остановились – а нельзя останавливаться. Потом наши генералы так говорили: «Нам надо двигаться, в движении жизнь наша!» На Тисе нам переправляться не на чем было, это Чехословакия. Вот там я тоже чуть богу душу не отдал! Перед тем как мы напоролись на немцев, мы занимали в каком-то селе оборону, мы даже не окопались, а это было летом, туман. Мы просто оборону заняли так: где кто укрытие нашел, ну, на всякий случай.
Туман стал редеть, а впереди метров за 50 от нас колодец – было видно журавль, и командир отделения пошел туда. Вдруг слышим: «Мать-перемать!» Драка, шум борьбы. Мы туда бегом и видим картину: этот сержант за шиворот ведет унтер-офицера немецкого, у того висит пистолет на поясе. Он его за шиворот левой ведет, а правой бьет, а впереди идет солдат, руки поднял, с карабином за плечами. У сержанта того ничего нет. Я по-немецки кое-как мог разговаривать, 9 классов окончил. Смотрю на солдата и спрашиваю: «Ты кто?» Молчит. Думаю, не немец, лицо кавказское, а форма чисто немецкая. Я по-немецки к этому солдату, а он что-то бормочет, я понимаю, что он хуже меня по-немецки разговаривает. А унтер-офицер этот молодой-молодой. Мы их обезоружили, и мне приказали отвести их в штаб, который был где-то в двух километрах. Я их повел, они против меня щупловатые, ну, идем и с немцем разговариваем. Я говорю: «Капут? Все?» А сам так иду с автоматом, думаю, их двое, кто их знает, что им в голову придет. Привел в штаб и доложил, как их в плен взяли, и говорю: «А вот второй, по-моему, не немец». Начальник штаба как его кулаком по лицу ударит, тот аж упал: «Откуда?» – «Из Баку». Азербайджанец. Вот к этим людям, кто из наших там служил, особое отношение было, мы таких не щадили никогда.
Потом я узнал, что их обоих расстреляли. Но мне жалко унтер-офицера. Нас окружили, выхода не было – мы не знали, что с нами будет. Мы в эскадроне с собой возили пленного венгерского офицера, и его тоже расстреляли. Расстрелял мой друг, и я его не мог простить. Сам сальский, появился в 44-м году, и ко мне вторым номером назначили. Земляк, фамилия его была Рудь. Я запомнил его на всю жизнь. Стали разговаривать, спрашиваю: «Как ты к нам попал?» – «Я в НКВД служил, в кадровых, и в последнее время на Каспийском море на острове, военный объект мы охраняли. А кормили плохо и относились к нам так плохо. Я стал об этом говорить, а мне: «Ну, не нравится?» – И меня на фронт направили! Ну, может, врет, может, нет, но дело не в этом. Дело в том, что я убедился, что он стрелял – это же вообще не знаю как!
Когда получилось так, что деваться нам некуда было, окружили, мы решили бросить все подводы и на конях уходить, а что делать с офицером? Командир эскадрона решил его расстрелять и спрашивает: «Кто хочет?» И вдруг этот сальский друг говорит: «Я!» Мы с ним кушали вместе из одного котелка, и он его повел. Это было около лесопосадки, и говорит ему: «Иди». Тот попятился, отошел метров на 100, шел задом, а как только он повернулся, Рудь карабин вскинул на взлет – и убил сразу, я такой ловкости не видел. Мы с ним потом разговаривали, я спросил: «Слушай, тебе не жалко его было?» Он так ответил: «Если б мне сказали тебя расстрелять, я бы и тебя расстрелял!» Я ему и говорю: «Какая же ты гадина!» Пошел и попросил командира эскадрона, рассказал ему все и сказал: «Как хотите, а я не могу, я ему больше не доверяю!» Его перевели в другой эскадрон, а потом я узнаю, что он мародерничал, и его судили, и попал он в штрафную роту. Дали ему 10 лет, а потом амнистия, война кончилась.
– Щиток у «максима» не снимали в бою?
