Я в это время был в конюшне, снял гимнастерку с рубашкой и смотрел, нет ли там чего-нибудь лишнего. Командир выходит из дома, а у хозяев был с десяток кур. И он стал этих кур загонять к конюшне, а меня он не видит, я внутри. Они только дойдут до конюшни, а я их раз рубашкой пугну. Он – раз, два, не получается, не заходят. Что он хотел, я не знаю. У нас еды было полно, а этот шелк он менял на самогон. Мы-то особо не пили – рядовому не положено. А он тогда увидел ездового – Скоков фамилия. Я его помню, потому что он единственный, кто остался со дня формирования, казак пожилой – непризывного возраста. Командир ему: «Помоги». А он же трезвый – меня видит и говорит: «Там Ефремов сидит!» Командир, как увидел, на меня заорал. А сам в одной рубашке и нижнем белье. Загнал он кур в конюшню и давай: поймает курицу, голову отрывает и бросает! Зачем? Я не знаю. Хозяйка побежала жаловаться, а недалеко стоял штаб. Пришел капитан, видно адъютант, ну а мы все-таки не дали ему со всеми курами расправиться – стали уговаривать его, он был в невменяемом состоянии. Пришел капитан, на него наорал: «Ты вот что, друг!» – «Я ничего!» – «Ишь ты – понимает!» Зашли в хату. Капитан: «Ты если еще себе такое позволишь, я тебя арестую!»
Он только ушел, наш командир на хозяйку: «Ага! Жаловаться, стерва!» Надо сказать, что вообще-то он как человек был неплохой. Люди есть такие – становятся другие, когда в запое. Он мне говорит: «Принеси, Ефремов, автомат» Хозяйка убегать. Я пошел за автоматом, снял боевую пружину и дал ему. Тот повесил на шею и сидит.
На другой день у нас тревога, и надо быстро седлать коней и ехать куда-то. Мы все готовы, а он пьяный. Это было под утро. Мы уже и так и сяк. Лошадь подвели, а он сел на дороге в пыль, матится, ничего не можем сделать. Я около него, уговариваю, и мой второй номер – казах. Уже рассвело. В это время подъезжает джип, выходит полковник: «Это что за картина?» А тот сидит и говорит ему: «А ты, стерва, что здесь еще командовать? Вас много здесь командиров!» Полковник аж побелел: «Доложить!» Старшего, кроме меня, там не было – я докладываю ему, что собираемся, а он никак. Он говорит: «Расстрелять немедленно!» А сам не уезжает. Ну, тут же не будешь стрелять, надо куда-то уводить. Мы с Кайчумановым его поднимаем и ведем от дороги. Мы оба здоровые, а командир, между прочим, помельче нас. От дороги метров пять отошли, а он пьяный-то пьяный, но понял, что дело пахнет керосином, рубашку на себе рвет: «Стреляй!» Теперь Кайчуманов его тащит, а я делаю вид, что борюсь, а сам назад, не даю – жду, может, сейчас командир эскадрона подъедет, и мы втроем идем и делаем вид. А за командиром поехали уже, я знал.
Командир эскадрона, капитан, умница, конечно, был, докладывает полковнику: «1-й эскадрон…» И долго не говоря, даже не стал полковника дальше слушать, а плеткой по лицу лейтенанта – аж кровью лицо залилось: «Связать! На подводу!» Подводу подогнали, мы его связали. Полковник тоже понимает, что не так все и просто. Мы бросили его на подводу, а погода еще прохладная была, ранняя весна. Он связанный лежит, я лошадь привязал к подводе, и лейтенант заснул.
Приехали мы еще в какое-то разбитое село к вечеру. Пришел он в себя – дождик пошел, замерз. Что я натворил, спрашивает. Я рассказываю. Он: «Судить будут и расстреляют». Я: «Да ну, не расстреляют, но судить будут». А мне комэск сказал: «Утром его приведешь ко мне, как очухается». Весь взвод был в какой-то хате, а его в подвал, и я охранял. Причем сидим, костер развели. Я так думаю: «Черт его знает, может, сбежать соберется, мало ли что», и так вот держусь с автоматом. Ну, почти не спали мы. Утром я его отвел к командиру эскадрона. Он его заставил писать объяснение. Тот написал. Что писал, я не знаю. Веди, говорит, его назад в подвал. Ну, я его веду, а он и говорит: «Ефремов, давай зайдем во взвод, я хоть попрощаюсь?» Мне бы, дураку, не надо было вести, но жалко же. До этого мы такие бои вынесли, из командиров взводов один он остался. Мы зашли во взвод, а там все выпившие самогонки, а ему похмелиться-то надо. Он как увидел, а они к нему лезут: «Лейтенант!» Я: «Не сметь!» Пока я кричал, а он уже стакан дернул. Я начал стрелять вверх из автомата и меж лопаток прикладом, говорю: «Стрелять буду!» Ребята тогда поняли, что я действительно не шучу. Я перепугался, я же ответственный, а потом я вообще по натуре человек исполнительный. Он сел на пол и говорит: «Не пойду». Я его и так и сяк. Потом пришла мысль в голову. Налили мне самогону, а он все просит выпить. А я никого к нему не подпускаю, а ребята видят, что дело серьезное, сразу-то не сообразили. Я говорю: «Пойдем в подвал сядешь – и я тебе дам». Пришли в подвал – я его швырнул туда, пол-литра разбил и закрыл, говорю: «Сиди! Иначе стрелять буду!» Все это дело для него прошло благополучно.
