Я был секретарем комсомольской организации взвода связи и членом комсомольского бюро полка, а секретарь бюро – Бухалов Ваня, старший лейтенант, горьковчанин. До ухода в армию он работал там на большом заводе, и этот завод вел шефство над нашим полком, и Ваня держал связь с комсомольской организацией завода. И когда мы вошли в Германию, он на бюро сказал такую вещь: «Нам надо найти самый хороший аккордеон! Пошлем его на завод». Ну, нам много всяких аккордеонов попадалось, многие офицеры себе взяли, в общем, нашли самый крутой аккордеон. И когда разрешили посылки отправлять, то меня командир взвода по злобе своей и туда воткнул. Чтобы я помогал почтальону оформлять и прочее. До самого конца никак не мог успокоиться. Но этот наш аккордеон по габаритам ни в какие рамки не входил. Так что мы сделали? Взяли пуховое одеяло, в него укутали, сжали крепко, а потом еще простыней обернули. А я должен был пробить, чтобы эту посылку все-таки приняли и отправили. Поехали двумя машинами на армейский почтовый пункт в городок Фруцвальд. Приехали туда, я сразу к начальству пошел. Стал объяснять: «Она негабаритная, но вы ж посмотрите, куда мы направляем. Это же не кому-то лично, а комсомольской организации завода!» И сопровождение написали – «открыть посылку на общем комсомольском собрании!» И все-таки добился, отправили ее. Вскоре приходит ответ, что на собрании открыли, а там такая красотища, новенький шикарный аккордеон. Такие письма потом пошли…
– А какое впечатление на вас произвела Европа?
– Ну как сказать… Польша произвела впечатление не очень. Народ какой-то, это самое, неприветливый… За весь народ сказать, это же неправильно будет. А вот с кем пришлось встретиться и что видел своими глазами, то это несколько так… Ну вот что, например.
Когда уже после войны шли из Германии в Польшу, то нам устроили дневку. Расположились на двое суток в большом дворе. Устроили коновязь, взвод там поставил лошадей. Лошади, понятно, оправляются, а навоз – это же не только удобрение, но и строительный материал. Его замешивают и саманы делают, знаете, наверное. И сосед спрашивает: «Можно я у вас уберу, где лошади стоят, и заберу навоз себе?» Да пожалуйста, нам-то какая разница? Нам же легче – убирать не надо. Ну, он его повыметал, пригнал тачку и загружает вилами. Это увидел хозяин дома. Выскочил, начал орать: «Псякрыу…», ругается, в общем. По пути он тоже вилы схватил, и стоят чуть ли не друг на друга с вилами кидаются… А старые, обоим, наверное, уже за восемьдесят. Держатся друг за друга и дышат… Ну, мы у них вилы отобрали, но они ругаются, аж задохнулись… Понятно, возраст. Но эта картинка, которой я никогда не забуду.
И по всему пути по Польше нас везде сопровождали неизменным вопросом: «Цо пан мае до пшеданья?» Мол, что ты можешь продать? Кстати, до сих пор помню некоторые выражения: бардзо дзекуе – большое спасибо; пше прошы – очень прошу. Или что очень редко услышишь – проше пани до коляцы, то есть приглашаем к столу. Это я недавно был в клубе национальных культур, там устраивала мероприятие польская диаспора. А стояли накрытые столы, за нашим порядка десяти человек, а через стол поляки. Они там что-то спели, идут, а я им: «Пшепроше пани до коляци!» Они сразу, о, откуда, что? Потом мне дали слово, и я выступил: «Мой боевой путь прошел через Белоруссию, Польшу, Восточную Пруссию…»
– О поляках многие ветераны вспоминают не очень. Говорят, даже воды попросишь, не дадут.
– Да, у них на все был один ответ: вшистко герман забрал и на самоходе увез! В общем, надо признать, отношение к ним было негативное, и некоторые творили такие дела…
