Я родился 4 апреля 1923 года, вырос и жил на Волге. Родители или дед возили меня на рыбалку, на остров, и я с детства привык ночевать на земле под деревом. Поэтому в военное время я легко переносил все климатические условия. Организм был закаленный, я начинал купаться, когда на Волге сходил лед, и купался до самых заморозков. Занимался спортом: зимой – лыжи, летом – плавание… боксом занимался. Закончил 10 классов. Допризывная подготовка у нас была отличная, учили стрелять из мелкокалиберной винтовки, и когда я попал в училище, то я все упражнения из боевой винтовки выполнял на отлично.
– Голод был в ваших краях?
– С детства помню, как по улице идет человек, падает и умирает от голода. Помню, как по улице ездила телега, на ней мужики. Останавливаются у дома, стучат в окно: «Все живы?» Никто не отвечает. Они заходят в дом, выносят труп, кладут на телегу, накрывают рогожей и едут дальше…
С детства я начал заниматься фотографией и мечтал поступить во ВГИК на операторский факультет.
21 июня был выпускной вечер, а 22-го – война. 27 июля нас из села, с Сергеем Вальковым, призвали. Поехали мы в Чкаловское зенитно-артиллерийское училище. Добрались туда. Смотрю – собираются офицеры, полковники и подполковники. Тогда погон не было, шпалы, ромбы и кавалерийская эмблема – подкова и два клинка. На комиссии полковник говорит: «Мы вас зачисляем в кавалерийское училище». – «Но я приехал в зенитно-артиллерийское!» Он отвечает: «Это училище укомплектовано, а кавалерийское – нет». Из Новочеркасска эвакуировали в Оренбург, старинное кавалерийское училище, казачье, и комплектовали первый набор. Решил: «Тогда я пойду в авиационное!» Туда же эвакуировали Военно-воздушную академию и какое-то авиационное училище. Видно, мужик был старой закалки, вежливый, культурный: «Давайте мы вас пока зачислим, а потом посмотрим». (
Конечно, у нас своя сложность, коня надо покормить, попоить… Пехота до леса добралась, вещмешок под голову, легла под дерево и спит. А нам прежде, чем спать, надо за лошадками поухаживать.
Когда были перебои со снабжением, то нас конина выручала. Бомбежки, артобстрелы… и всегда были убитые и искалеченные лошади. Тогда составляешь акт о списании, причем просто так забить коня – это как потеря боевого оружия, трибунал, и загремишь.
– Как в училище обучали, кто были преподаватели?
– Нормально обучали. Офицеры все были кадровые… С лошадью у меня хорошо получалось. Много хлопот, конечно. В училище 4 часа в день уходило на занятия с лошадьми. Утром надо их почистить, попоить, покормить. То же самое в полдень и вечером. Но на фронте мы меньше времени им уделяли.
В декабре 1941 года закончил училище в звании лейтенанта, попал командиром сабельного взвода во 2-й кавалерийский корпус. В октябре 1942-го командование получило приказ прорвать оборону и наступать на Великие Луки. Нас сунули туда, чтобы создать впечатление, что готовится прорыв на этом участке (ведь в это время готовилась операция под Сталинградом) и чтобы немцы не могли перебросить оттуда резервы на Волгу. У нас там один полк полностью погиб. Такая низина в тех местах… Юнкерсы налетели, и весь полк вместе со штабом… все.
Подо Ржевом мы получили пополнение – целый полк узбеков. У меня полный взвод был 24 человека, и только один из них говорил по-русски, остальные ничего не понимают, и он был как переводчик. Заняли мы оборону на дороге Ржев – Сычевка, укрепились. Проходит какое-то время, немцы выдвинули к нашим боевым порядкам динамики и на чистейшем узбекском языке ведут пропаганду. А потом на русском. Говорят, командир полка такой-то, командир эскадрона такой-то, перечисляют фамилии офицеров.
Утром просыпаемся, рядом никого нету, остался только командир отделения, русский, бывший прокурор из Волжского района Саратова. Мы рядом с ним лежали на откосе дороги, и немцы стреляли по нам 50-мм минами. Ему мина упала между ног. А я рядом лежал… Мины сыплются. Я поближе к нему прижался и лежу… Он погиб, эти сбежали… еще остался «переводчик», он член партии был.
