– Когда шли по Западной Польше и Восточной Германии, там были небольшие селения, 10–15 домов, и стоит винзавод. Крестьяне, которые там живут, выращивают картошку или свеклу для переработки на спирт. Перед наступлением, на рекогносцировке с командирами взводов я ставлю задачу, объясняю обстановку, что там и там наступаем, и говорю, что вон там находится спиртзавод и предлагаю его взять, ну не отдавать же его соседям! А с каждым командиром взвода посыльный, и они сразу – шнырь к своим. В наступление идем, а уголовники: «Капитан, возьмем спиртзавод, не беспокойся!» И действительно, мои первые врывались на завод (
Старшина у меня был бывший директор ресторана в Казани, Асхан Займин, татарин по национальности. С пулеметной тачанки он снимал пулемет, сзади в багажник, где ленты хранятся, складывал пустые канистры. В боевых порядках эта тачанка ворвалась на спиртзавод, а там уже другие солдаты запасаются спиртом. Асхан кричит: «Все назад! Стрелять буду!» Набирает канистры, поджигает завод, и в тыл. Бой кончился – «Вот теперь пейте!» И все знали, если спиртзавод берем, то командир эскадрона позаботится.
– Столь колоритные эскадронцы бедокурили? Попадали в штрафные подразделения?
– Нет! Ни разу!
Я хотел сфотографировать всех своих, на память портреты сделать. Я только на Сахарова наведу фотоаппарат, а он сразу закрывает лицо рукой. У меня был маленький чемоданчик, в котором я хранил готовые снимки и пленки. И они украли чемоданчик. Осталась только пленка в фотоаппарате и две в кармане, только они уцелели. В чемоданчике были и мои документы, и, когда приехали в Нахичевань, они подкинули мне документы. Я им: «Верните хоть негативы!» – «Нет!» Я тогда не понял, что значит для уголовника фотография. Такой ценнейший материал у меня исчез.
– Для вас война – это…
– Тяжелая работа с ежесекундным риском для жизни. У меня было больше десятка случаев, когда я чудом остался жив. Подо Ржевом часто были ночные бои, у нас огневая поддержка слабая, и когда атакуем ночью, у нас потерь меньше, да и немцы очень боялись ночных боев. Немцы еще засветло поливали из пулемета наши окопы, пристреливали. Команда… ракета… я только из траншеи поднялся, и одна пуля попадает мне в каску, на мое счастье трассирующая. Искры разлетелись во все стороны, оболочка там тоненькая, а полость заполнена белым фосфором. Первый раз в жизни я надел каску, и она меня спасла. Была бы любая другая пуля, и все. У нас заполнялась лента так: трассирующая, одна-две бронебойных, пара обычных.
На Висле мы 6 месяцев в обороне стояли, мы на одном берегу, а немцы на другом. В августе теплый такой день был, тишина, только птички поют. Я в тени деревянного дома уснул, недалеко от дома мы выкопали свежий блиндаж. Невдалеке снаряд разорвался, потом еще один. Из блиндажа мне кричат: «Комполка вызывает!» Я поднимаюсь и прыгаю в траншею, и в этот момент снаряд попадает в кровать, на которой я лежал.
Когда я получил ранение в голову, по мне персонально вела огонь немецкая самоходка. Это было на Днепре, на Лоевском плацдарме. Я носил кубанку, даже когда было положено надевать каску, и он, видно, заметил, что офицер. Он сначала несколько раз стрельнул в меня, пока я перебегал по окопам, а потом засек место, куда я спрятался, тишина, он даже двигатель заглушил, метров 100 до него было. Немцы извели на меня впустую три снаряда. Почему экипаж не стрелял из пулемета? Не знаю… Я решил посмотреть, голову поднял, дульный тормоз такой здоровенный, я только голову в окоп спрятал, и по брустверу удар… Все, что запомнил: словно по спине колесо проехало… Когда очнулся, солдаты тащат меня в плащ-палатке. Щупаю руками, голова на месте, а глаза не могу открыть – лицо запеклось кровью.
В Берлинской операции, когда наши прорвали оборону на Зееловских высотах, задача нашего корпуса была окружить Берлин с севера и продвинуться в сторону Эльбы, чтобы не допустить подхода американцев. Когда прошли в прорыв, то был участок, где дорога простреливалась артиллерией, издалека. Одно орудие периодически вело огонь, мы рассредоточились и в конном строю, по одному, по два, галопом пролетали это место. Снаряд ударит, и сразу группа пролетает, пока они перезаряжают. Тачанки прошли, остались повозки. Я за сутки измотался, верхом устал ехать и сел вместе с ездовым на обычную повозку пароконную. Пролетели мы это место, я с повозки спрыгнул и стал ждать остальных. Коновод мой с лошадьми проскочил, и вдруг сзади меня взрыв страшный, я оглянулся, повозка отъехала от меня метров на двадцать, и снаряд попал как раз в ездового. Повозку и ездового разорвало, кони в клочья. Несколько секунд, и все…
