— Дела, Тихонович, поганые. Тебя на сходе старостой выбрали, меня назначили. Вызвали в фельдокомендатуру — я и согласился со страху. Опять же дурацкое самолюбие. Батька был атаманом, а почему бы мне им не стать? Да только за атаманство, если прогонят фрицев, нам с тобой расплачиваться собственными шкурами.
— Ну, до этого ещё далеко! Лишь бы немцы людей не трогали...
Зимник спустился к большому логу, увенчанному по краям сугробами. На глубине его темнели заросли боярышника, в инистых разводах красовались клёны. Кучер натянул вожжи, осаживая жеребца, тот сбивчиво заплясал между оглобель. Но через несколько метров сломя голову понёс сани вниз! От неожиданности у Степана Тихоновича занялся дух. Григорий сердито рявкнул:
— Держись! Супонь лопнула!
Лихорадочно замелькали копыта, сверкая отполированными подковами; обожгли лица струи холодного воздуха. С разгону вороной вынес сани аж на середину противоположного ската и, ощутив тяжесть, поднялся на ровное место шагом. Тут, подчинившись крику хозяина, стал. Григорий достал из рундучка, находившегося в передке саней, хранимые на случай дратву и цыганскую иглу. Выяснилось, что порвалась не одна супонь, но и ремешок уздечки. Степан Тихонович тоже слез и спросил:
— Тряпка у тебя есть? А то застудится — не довезёт.
— Нема. Окромя флагов, что на съезде раздобыл. Верней, выпросил. Возьми один в сумке.
— Да-да, ругаешь немцев, а сам...
Григорий, вдевая конец просмолённой нити в игольное ушко, вскинул своё рябое остроносое лицо и лукаво улыбнулся:
— А ишо гутарят, что ты сообразительный... Я их вывешивать и не собирался. Везу жинке на панталоны! Такого шёлка, должно, и царица не носила. А под юбкой всё одно не видать. Она у меня прихварывает. Вот нехай и скроит себе в зиму обновки!
Пока Григорий чинил упряжь, Степан Тихонович старательно отёр коню взмыленные бока, спину, крепкие ляжки, а затем покормил овсом, держа ведро на весу. Чтобы больше не терять времени на остановку, решили и сами подкрепиться.
Степан Тихонович первым заметил двигающуюся вдоль лесополосы, по другому краю поля, телегу, запряжённую двумя лошадьми. Одна из них, редкой соловой масти, ростом и огибом головы очень походила на жеребца, которого угнал Яков с хуторской конюшни. Как-то нехорошо заныло сердце. Насторожился и Григорий, поймав взгляд спутника. Он дожевал пышку и быстро сдёрнул с задка немецкий флаг, подсыхающий на морозе. Сложенное пополам полотнище громыхнуло, как жесть.
— Давай трогаться, — торопил Белецкий. — Не ровен час, нарвёмся на партизан. Вон, черти их по целине поволокли. Добрые люди ездят по дороге.
Подвода приостановилась. С неё спрыгнул полицай в чёрной шинели и призывно махнул рукой.
— Это полицейские, — успокоенно сказал Степан Тихонович.
— У них на лбу не написано! — возразил Григорий и щёлкнул вожжами, трогая вороного.
С версту конь бежал шибко, а затем, как назло, дорога испортилась. Завернув откуда-то с кубанской стороны, по ней, вероятно, утром проехали грузовики, прорезав две глубоких колеи и смешав снег с землёй. Возница попробовал выправить на обочину, но ехать по бурьянам оказалось ещё хуже. А на полях, с обеих рук, лесом стояли будылья кукурузы.
До подъёма на увал, сверкающего чистым, накатанным зимником, оставалось километра два, когда Степан Тихонович снова увидел ту самую подводу, догоняющую их. И сказал об этом Григорию. Тот зыркнул назад с перекошенным ртом и так стал стегать кнутом вороного, что с его боков полетели хлопья пены.
— Погоди! Может, зря мы всполошились, — чеканя на ухабах слова, проговорил Степан Тихонович. — Они нас за партизан приняли, а мы их.
— А флаг? Они его видели!
— Всё равно догонят...
— Так винтовку возьми! — ещё неистовее крикнул Григорий.
— У меня граната. Брат дал.
— Если подожмут — кидай!
Метрах в ста Степан Тихонович уже безошибочно узнал ключевских лошадей. И с колотящимся сердцем не спускал глаз с подводы до тех пор, пока из-за чёрного плеча жандарма не мелькнул рыжий верх лисьего малахая. Немного погодя телегу так трухануло на рытвине, что маячивший впереди чернобородый полицай и плечистый кучер завалились на бок, и на мгновение, явственно показалось родное лицо. Охваченный смятением, поминутно возбуждаясь от безысходного страха и ожидания развязки, Степан Тихонович то принимался молиться про себя, прося святых помочь уйти от погони, то жадно искал взгляда сына — только бы увидел, что в санях он, отец! — то озирался кругом, надеясь на случайный полицейский разъезд.
Однако, как ни путала мысли эта бестолковая горячка, он твёрдо решил, что ни стрелять, ни бросать лимонку не станет. Одной рукой он вцепился в шершавый бортик, а другой придерживал в кармане кожанки, чтоб не взорвалась от тряски, немецкую гранату, ощущая её гладкий овал с выступающим по экватору швом. Ненароком вспомнилось, что похожа она на сборное деревянное яйцо, которое когда-то привёз батька с пасхальной ярмарки.
