А Тихону Маркянычу то ли снился сон, то ли грезилось наяву. Будто возник в спаленке неведомый гость, обросший шерстью. Старческий лик его портил повреждённый левый глаз. Но в общем вид этот чудодей имел вполне дружелюбный.
«Здорово ночевал, Тихон! — приветствовал он густым голосом. — Решил я напослед объявиться перед тобою! Домовой Дончур, хранитель твоего рода. Значится, надумал уезжать?» — «А куцы деваться? Надо ноги уносить. Либо повесят, либо шлепнут товарищи». — «С чего ты взял? Отец за сына не ответчик». — «Лютуют чекисты без меры! Паша, сынок мой, прописал. А как нам с Полинкой милости ждать, когда Степана даже немцы уважали?» — «Негоже так! Оставайтесь. Я возьму вас под защиту». — «Спасёшь, что ли ча?» — «Спасу». — «Нет, сударь, али как там тобе... Промеж людей, домовой, ты силов не имеешь. Супротив анчихристов в кожанках не выстоишь! А вот Лидуню и правнучка оберегай, окажи, сударь, помощь. Давно ли Шагановых охраняешь?» — «Почитай, три столетия...» — «Ого! На обличье неказист, а здоровье — железное! Погоди, а не ты ль помог мине окрепнуть?» — «Догадался, старик?» — «Значится, дал ишо пожить? А зачем?» — «Это не в моей власти! Я только помог». — «Ну тогда, Дончур, спасибочки. А болтать — не час, скоро подниматься. Прощевай... Да! Ты, помнится, табакур. Я на чердаке самосада припрятал. Забирай!» — «Не поминай лихом, хозяин. Служил я верой-правдой...» Тут чудодей полохнул в горницу, услышав крик дагаевского кочета, и у порога скрипнула половица... Тихон Маркяныч, очнувшись, приподнял голову и с изумлением огляделся. Тишина и мрак цепенели на дворе и в хате. Гудела только печь, отзываясь на порывы ветра. Чуть погодя к шуму присоединились какие-то струнные звуки, выводящие тревожно-простую мелодию; заглушая их, точно бы ухнул барабан, — и снова пламя улеглось, протяжливо зарокотало.
— Не печка, а цельный оркестр, — спросонья промолвил Тихон Маркяныч и зевнул. — В остатний разочек слухаю...
Уезжали в бестолковом переполохе. Староста Шевякин дал команду срочно прибыть на майдан, так как немцы ушли из Пронской, и не ровен час, нагрянут красноармейцы. Второпях Тихон Маркяныч забросил узлы с вещами, стал укладывать съестные припасы: мешок картошки, жбанчик смальца, бочонок мёда, сумку с бобышками и сухарями, не забыл и пару чугунков. Выехав на улицу, Тихон Маркяныч передал вожжи сонному Федюньке. А сам скорёхонько взналыгал и вывел корову, шарахающуюся после длительного пребывания в сарае, привязал её к задку фурманки. Всей семьёй на дорогу присели. Тихон Маркяныч, надевший старинный тулуп, грузно поднялся с табурета, сокрушённо махнул рукой:
— Ну, возврата теперича нет! С Господом Богом!
Он чуть помешкал, думая, забирать икону Георгия Победоносца или оставить? И круто повернулся к выходу: пусть освящает курень да помогает всем его жильцам...
Расцеловались. Полина Васильевна, в зимнем, с лисьим воротником пальто, справленным перед войной, в чёрном шерстяном платке и валенках с калошами, выглядела столь непривычно, что Федюнька нахмурился. А может, ощутил детским сердечком неизбежность разлуки.
— Не журись, кровинушка, — пыталась ободрить его бабушка, а у самой дрожал голос. — Слухай маму, не балуйся... Смотри жалей её и не разрешай тягать чижелое. А мы, даст Бог, поскитаемся, да и — задний ход.
— Как дюже соскучишься, так и приезжай, — посоветовал внучок, у которого вдруг покосилась нижняя губа, но он быстро прикусил её и сдержал слёзы.
— Загадывать не будем, — вздохнула Полина Васильевна и, став на деревянную спицу колеса, ловко забралась в повозку, угнездилась на кучерском сиденье рядом со свёкром. Несло снежком. Мутное, брезжило утро. Тихон Маркяныч, прихвативший вожжи толстыми рукавицами, гикнул и подхлестнул кнутом мерина. Подвода загромыхала по мёрзлой земле, за ней, как на аркане, повлеклась испуганная бурёнка. На земле, прикрытой снежной пеленой, чётко отпечатались следы её ног, лошадиных подков, колёс. Лидия, держа сынишку за руку, с опухшими от слёз глазами, пошла следом, провожала родных до майдана, стараясь покрепче, на всю жизнь запомнить их лица. Старик не оглядывался. Очевидно, опасался смалодушничать, повернуть вспять. А Полина Васильевна сидела вполоборота и махала рукой в белой козьей варежке, исподволь вытирая щёки.
Напротив церкви уже ждали три подводы. Шевякин, с женой и дочкой-невестой, восседал в поместительной телеге, к которой также была приналыгана корова. Звонарёвы оказались дальновидней всех: натянули на деревянных дугах брезент над своей подводой, придав ей вид цыганской кибитки. Поодаль стояла линейка, в которой отважились ехать на пару Анна Кострюкова и Ковшаров Филипп, накануне ушедший из семьи. Его провожали, не боясь людских пересудов, законная жена Анисья с дочуркой, причитая в голос.
Тихон Маркяныч подвернул лошадей, заезжая сбоку, и задохнулся от гнева! Кучеровал подводой Звонарёвых дед Дроздик. При виде двурушника Тихон Маркяныч ястребом слетел с фурманки, занёс кнут. Птичий угодник оглянулся и покаянно опустил голову.
— Бей. Виноватый...
— Не бить... Убить тобе мало! Пакость такая!
