— Прости, Тиша, по старой дружбе! Язык мой, должно, чёрт подковал.
— Зараз мараться не стану. Но попомни: лучше сторонись... — непримиримо бросил Тихон Маркяныч, снова забираясь в фурманку, всё же несколько умиротворённый принародным раскаянием брехуна.
А тот, поторапливаемый старостой, уселся на облучок звонаревской кибитки и тронул лошадей, за ним погнал рослого жеребца, запряжённого в линейку, Филипп. Полина Васильевна, встретив взгляд Аньки, испытующий и самодовольный, вспомнила давнее:
— Правьте за старостой. Я эту хлюстанку зрить не могу!
Свёкор подождал, пропустил подводу Шевякина вперёд и поехал последним, замыкая обоз. С ехидцей заметил:
— Кумпания как на подбор!
Уже за околицей Полина Васильевна всполошилась, стала хватать и развязывать узелки. И вдруг, запалисто дыша, проговорила:
— Платочек пропал. С землицей. Либо забыла, либо кто взял. Поворачивайте домой. А мы их догоним!
— Домой? Да ты в своём ли уме, Полина? За несчастьем? Не поверну! И не проси!
— Тогда на кладбище завернём.
— И туды не поеду! Аль примет не знаешь? Рази можно на погост заводить коня, собираясь в путь? Окстись! Ну забыла землицу — и бог с ней. Покойники не обидятся. Главное, мы иконку старинную взяли, какой ишо прадеда благословляли, а я вас со Стёпой. Они не воскреснут. А нам — ехать да ехать!
Полина Васильевна вздыхала до тех пор, пока их подвода не поравнялась с кладбищенской изгородью.
— Остановите! — крикнула таким властным голосом, что Тихон Маркяныч вздрогнул и, заваливаясь назад, натянул вожжи. — Заезжать не станем. А зайтить можно!
Шла по степной дороге, присыпанной снежком, немолодая казачка. Светлым-светло было окрест. И среди неоглядной белой равнины, на взгорке, крылом трепетал на ветру, одиноко чернел вдовий платок.
Над Ставрополем — буранная ночь, багровое полотнище множественных пожаров. Тяжёлый навес туч. То сгущается тьма от снегопада, то разрывается огненными вспышками. Ветер раздувает пламя, несёт его от дома к дому, языкастые огневища карабкаются на высокие крыши, деревья. Мнится, рыжепалая дьявольская длань шарит в подоблачье и падает на город...
Тремя мощными потоками по ярам и оврагам вливались батальоны 1179-го полка в лесистую низину, на холмы, к исходным рубежам атаки. Захватом в несколько километров, в метельной мгле двигалась русская рать, из-за маскировки лишённая возможности использовать лошадей и потому по-бурлацки тащившая пушки, — сливались шаги в тяжёлый гул. И эта скрытность, размах наступательного манёвра полнили души солдат тревожным ожиданием, заставляя искать успокоение в привычных и простых действиях, в ходьбе, в коротких шутках. А впереди, за урезом высот, высокими волнами плескалось море огня, точно на картинах средневековых мастеров, изображавших апокалипсис.
Автоматчики Заурова обогнали головную группу батальонной колонны и канули в снежную темень. Яков вёл бойцов, ориентируясь по изломистой черте крыш, проступающих на фоне зарева. Их стала постепенно закрывать громада Мамайской горы в тёмной щетине леса. До неё было километра полтора. И при благоприятной ситуации отделение проникло бы в город задолго до начала штурма.
Холод подгонял. Шли разреженным строем, стараясь не шуршать прихваченной морозцем палой листвой. Изредка расступались полянки, и справа, на восточной окраине, на скатах холмов становилась видна панорама боя: вспыхивали зарницы орудийных залпов, чертили даль трассирующие пули, звёздочками загорались одиночные выстрелы винтовок, басовитый гул, треск, поквакивание миномётов — вся эта страшная музыка войны разносилась, несмотря на вьюгу, на многие километры. Полки Короткова и Львова усилили натиск, прикрывая выдвижение соседних подразделений.
Дошли до полугоры. На затаённой окраине по-прежнему не слышалось выстрелов. Вероятно, немцы ничего не заподозрили. Только один раз сверху, с крайней улочки, донеслись отрывистые, тревожные возгласы. Похоже, постовые о чём-то спорили. А затем затарахтел и вскоре стих, удаляясь, мотоцикл на гусеничном ходу.
Сунув руку под полу полушубка, Асланбек осветил фонариком свои трофейные часы и встревожился:
— Надо быстрей!
Из-за деревьев прокрались к низкокрышей хатёнке, обнесённой изгородью. Ощутимей стали запахи гари и сажи. За черепичной крышей край неба обжигали рыжие крылья пожара — там, в центре города, ревели машины и танки. А здесь, в окраинной глухомани, на Мамайке и вблизи Форштадта, было бы совсем спокойно, если б не лай цепняков. На стук в закрытое фанерой окно откликнулся девичий голосок:
— Кто это?
— Свои. Немцы есть поблизости? — спросил Фрол, припадая лицом к ледяной раме.
— Не знаю.
— Дубина! — шикнул Лука, становясь к окну. — Кто ж так молвит? Ровно на свиданье манишь... Дочка! Скажи, где тут фрицы окопались?
— Мы с братиком два дня из хаты не выходим. Боимся...
