— Самое хорошее быстро проходит, — с горечью проговорила Марьяна, елозя щекой по рукаву его френча. — Случайно встретились, вместе были, расстанемся... И забудем друг о друге!
— Я сейчас же, как только пойду в комендатуру, узнаю, что нужно, чтобы зарегистрироваться.
— Да? Впрочем, тебя всё равно отправят на фронт... Что это решит?
— Я — русский эмигрант. Привлечён, правда по своей воле, к службе в Восточном министерстве. По возвращении в Берлин меня, без всякого сомнения, уволят из армии. Мы сможем быть вместе.
— Сирена стихает. Мне пора.
— Давай пообедаем в ресторане.
— Нет. Меня ждут дома.
— Поведу под арестом.
— Сергей воевал в Красной армии. Ноги лишился. А я изменяю с немецким офицером... Даже замуж собираюсь! Отвратительно это...
— Одевайтесь, ваша светлость! Мы на эту тему уже говорили.
Марьяна надолго умолкла, душевная смута не покидала её до самого дома. И резкую перемену в её настроении Павел не только простил, но и объяснил по-своему, отнёс к неизбежным издержкам женского характера.
В представительстве штаба походного атамана «эксперта» Шаганова ожидал срочный вызов в прифронтовую комендатуру, куда он не появлялся уже вторые сутки.
Тот же самый оберёт, который оформлял Павлу документы, на этот раз держался с ним подчёркнуто недоброжелательно. Долго распекал за излишнюю задержку в Новочеркасске. За то, что выезжал в казачьей форме вместе с атаманом Павловым на линию фронта. Припомнил и непозволительное поведение на банкете в честь фюрера.
— Вместо того чтобы выполнять возложенные на вас функции, вести сбор данных о том, как настроены казаки, об их полезности рейху, вы, Шаганов, пьёте и распутничаете!
— Это неправда.
— Вы на службе! Впрочем... Такая служба, лейтенант, нам не нужна. Вас срочно отзывают в Берлин.
— Завтра в Ростов приедет походный атаман. Мне необходимо...
— Отвожу на сборы час! В Таганрог поедете с санитарной машиной. Оттуда утром отправится берлинский поезд. Хайль Гитлер!
Павел Тихонович машинально вскинул руку, щёлкнул сапогами. С великим трудом сдержав себя, вышел из здания комендатуры и столкнулся с Духопельниковым, который шельмовато отвёл глаза и прошмыгнул мимо.
Павел почти бежал по скользкой брусчатке Садовой, сумбурно припоминая, что следует сделать до отъезда. В потеплевшем воздухе едко пахло гарью пожаров, улавливался душок взорванного тола. И странно было слышать, как мешались крики грачей с непрерывным гулом канонады за Доном. Остатки снега серели мраморным крошевом вдоль тротуаров, а стволы клёнов на солнце и ветерке совсем высохли, тонко зеленела кора их рукастых веток. И Павлу почему-то подумалось, что январь уже на исходе, недалеко до весны, но ему так и не придётся увидеть цветение донских садов...
Спекулянтки, как всегда, крутились на улочке, устремлённой к соборной площади. Опасливо поглядывая на немецкого офицера, они долго не решались показывать свой, без сомнения ворованный, товар. Наконец широкобёдрая армянка рискнула, достала из мешка шкатулку с драгоценностями. Несмотря на безбожно заломленную цену, он купил цепочку червонного золота и рубиновый крестик на золотой же основе. Потом забежал в гостиницу, собрал в чемодан нехитрые пожитки. И напоследок замер у двери, окинул комнату глазами — остро отозвалось в душе счастье минувшей ночи, её сладостное безумие...
Марьяна вышла на звонок, увидела его лицо и — всё поняла. Вскинула свои длинные чёрные ресницы и не спросила, а скорей выдохнула отчаянно:
— Уезжаешь? Совсем или...
Он бодрился и убеждённо врал, что обязательно вернётся, как скоро отчитается в министерстве. Если же его оставят в Берлине, что вероятнее всего, он добьётся вызова её к себе как будущей жены. Марьяна кивала, не сводя с него глаз, повлажневших, горестно-растерянных и оттого казавшихся ещё крупней и очаровательней, и неподвластно подрагивал мысик её выпуклой верхней губы, и не знали, куда деваться, обескрылевшие руки...
За мгновение до того, как он хотел проститься, Марьяна торопливо шепнула:
— Я о тебе мужу сказала.
— Зачем?
Негаданная тяжесть упала на душу, придавила к земле. Павел опустил голову, до боли тронутый безрассудством поступка её, любящей женщины. Марьяна с протяжным стоном прильнула к нему и тут же отстранилась, отступила к двери, поправляя на плечах белый шерстяной платок:
— Ну, иди... С Богом!
Павел по армейской привычке подобрался, даже шутливо подмигнул и ринулся по лестнице вниз, стуча по чугунным ступеням сапогами, не оглядываясь, убыстряя шаги. Тяжело захлопнулась за ним дверь подъезда. Марьяна обессиленно прислонилась спиной к настывшей стене, разжала ладонь, — каплей крови блеснул гранёный рубин крестика...
