Сборный состав, на который лейтенанту вермахта Шаганову был выдан посадочный талон, долго не отправляли. У пассажирского вагона, коротая минуты, курили и оживлённо беседовали попутчики, в основном офицеры и возвращающиеся из командировки чиновники угольного ведомства. Павел не участвовал в разговоре, прохаживался, заложив руки в карманы шинели. Всю жизнь, все события, случившиеся в судьбе, в одночасье заслонила Марьяна. Он думал о ней с затаённой, одурманивающей нежностью, с трудом сдерживая желание всё бросить и вопреки приказу вернуться в Ростов. И всё же рассудок останавливал: этого позволить нельзя, он может потерять даже возможность встретиться с ней в дальнейшем. Находясь в Германии, найдя нужные связи, он наверняка вызовет её к себе!
О своей неудавшейся миссии он размышлял без прежней горечи. С отступлением германской армии, с захватом казачьих земель Советами коренным образом менялась ситуация. Уже не приходилось надеяться на создание Донской республики. Теперь задача атамана Павлова заключалась в организованном отводе казаков и беженских обозов за линию фронта и сохранении их жизнеспособности. Это будет сделать крайне трудно, так как гражданские учреждения на Дону сворачиваются и атаману придётся иметь дело только с представителями армейского командования, потакающим его недругам. И Киттелю, и Клейсту, судя по настроению офицеров комендатуры, с кем успел Павел встретиться, надоели распри в казачьем руководстве. Генералов интересовала только численность и боеспособность казачьих сотен, готовых сражаться на фронте. Казачество само по себе, несчастные беженцы их мало беспокоили...
Перрон пестрел формами, гражданскими одеждами. Временами из-за бегущих облаков выскальзывали лучи, сверкали на пуговицах шинелей, в осколках лужиц, на окнах вагонов. Ветер сбивал паровозный дым, нёс разнообразные запахи вокзала: мазутную вонь шпал, угольный угар, пряные ароматы жареной рыбы и бражную кислинку пива, выдаваемого в буфете желающим. Мимо промаршировала колонна эсэсовцев в новеньких мышасто-тёмных шинелях, с блистающими спаренными «молниями» в петлицах, — воины хоть куда! Павел Тихонович догадался, что это новобранцы, переброшенные откуда-то из Европы, чья воинственная прыть улетучится в первом же кровопролитном бою...
— Здравствуйте, господин офицер! Здорово дневали! — певучим голосом смело приветствовала его, подступив, чернобровая молодица в повязанном по-станичному, концами назад, голубом платке, оттеняющем озорные глаза. — Извиняйте, если ошибаюсь. Вы не родственник Шагановым? Из Ключевского.
— Верно! Из Ключевского.
— Постой-постой... Припоминаю!
— Мы с вами даже целовались после чарочки! Я об усы все губы оцарапала...
— Было дело. Ты с обозом? Наши здесь?
— Поцелуете ещё разок? Скажу.
— Успеется, не дури.
— Ну хоть патефон купите. Развлекаться тоже надо! Все руки оторвала, его таскаючи...
— Куплю. Говори же, где наши!
— Да возле рыбацкой пристани. Под горой.
— Вот тебе двадцать марок! А патефон — дарю. Наши все снялись?
— Старик и тётка Полина.
— На одной ноге — к ним! Позови. Поезд могут отправить.
— Если вы меня с собой взяли... Ох, не пожалели бы! — откровенно намекнула Анька. — Я знаю, как перец подсладить...
— Не тяни же! После разберёмся, — строже заговорил Павел Тихонович, торопя хуторянку.
Коричневая плюшевая фуфайка исчезла в многолюдной коловерти. Патефон — как залог — остался на перроне. Не менее получаса ожидал Павел родных, курил в нетерпении сигарету за сигаретой. Дали третий гудок. Он поднялся в тамбур в тот миг, когда лязгнули буфера, под ногами качнулся пол и — поволокся мимо перрон, замелькали лица. Стоя рядом с проводником-ефрейтором у открытой двери, Павел жадно смотрел вперёд, в ту сторону, куда ушла Анька. Секли щёки залетающие мелкие снежинки. Застилал глаза дымный хвост. Отца он увидел на окраине станции — в тулупе, валенках, в поношенной папахе. Тихон Маркяныч изо всех сил торопился, ковылял, опираясь на палочку, в сопровождении Аньки. Павел успел лишь уловить растерянно-взволнованное выражение отцовского лица, заметил, как кривил ветер седую бороду.
Поезд набрал ход. Проводник, извинившись, запер дверь и принялся подбрасывать в топку печи искристый донецкий антрацит...
Не милым сыном весны, а пасынком пожаловал на Донщину март сорок третьего года, — с обильными слезами дождей, туманами и облачной хмурью, падкий на злые заморозки.
