Командир группы прикрытия, старший сержант Журавский, довольный тем, что операция по поимке «языка» началась успешно, решил подстраховаться и выдвинул вперёд, на расстояние крика, двух бойцов — Якова и Федота Лупашникова, молоденького ухаря-терца из Кизляра.
Укрылись за сурчиным холмиком, в полынном сухостое. Слева тёмным парусом поднимался скат высотки, увенчанный вражеским дзотом. По другую сторону, за балкой, на всхолмье, тоже были позиции немцев, но срезанные колпаки дотов между пятнами снега различить было трудно. Лишь иногда угадывались их очертания — по огненным пунктирам пулемётных очередей. Постреливали и там, где петляли разведчики, подбираясь к окопам и землянкам фрицев. Хотя и норовили «гансы» воевать по расписанию — от зари до зари, — им этого уже не позволяли, обстреливали беспрестанно.
Ночная степь гремела. Раскатисто долбили с двух берегов пулемёты, щёлкали винтовки; на отдельных рубежах частили, заливаясь, автоматы. Вдоль Миуса взлетали осветительные ракеты, кроя всё вблизи мерклым зеленоватым налётом, обозначая силуэты и тени, и сонно рассыпались на падучие искры...
— На-ка, побалуйся, — шепнул Федот, и в темноте Яков разглядел протянутую руку напарника. — Размякли за зиму.
Яков с наслаждением раскусил горошины шиповника, ощущая шершавинку семечек и кислину ягодной кожицы. Остро вспомнилось, как ходили в первоснежье с Лидией за зимникой, как сказала ему, что ждёт ребёнка. Неотвязная залила душу тоска. И хотя глаза и слух по-звериному чутко ловили малейшие признаки опасности в степи, Яков не мог отрешиться от воспоминаний...
В ту секунду, когда оглянулся отец и сквозь тающее пороховое облачко Яков узнал родное лицо, заметив, что пуля продырявила кожанку, — его объял ужас от произошедшего, от мысли, что ничего исправить невозможно. И в горячке он гнался за санями дарьевского атамана, пока не выбился из сил и свалился, потеряв сознание... Плачущие глаза Фаины увидел он, очнувшись в закатной степи, лёжа на скособоченной телеге. Он приподнялся на локтях, огляделся и всё понял. Лихолетов и Ефим выпрягли лошадей и уехали. Опираясь о плечо Фаины, торопящей его, Яков сумел дохромать до зарослей терновника. Стайка нахохленных сов с испугу шарахнулась, пролетела над головой. С трудом перелезли через водороину к размётанному стогу старой соломы. Смеркалось. И поэтому лишь разъезд полицаев, прискакав по следу к густоствольным кустарникам, порыскал и повернул обратно: то ли побоялись засады, то ли решили обложить партизан с утра большими силами. И снова пришлось Якову ковылять из последних сил, помогая себе посохом. На их счастье встретилась телега, везущая в Молотовское, на зерносклад, початки кукурузы. И возница, мальчишка лет тринадцати, довёз ночных скитальцев до села, где была явочная квартира. Там узнали, что Лихолетова и Ефима, ускакавших за помощью (будто нельзя было Якова посадить на одну из лошадей), остановили немцы. Командиру удалось скрыться, а Ефима догнала автоматная очередь.
С тех пор и стало у Якова сбиваться сердце. Потрясённый гибелью отца, он смело и беспрекословно выполнял самые ответственные задания, скитаясь по Сальской степи, в Приманычье. Смертельный риск отвлекал от мучительного ощущения вины, и Яков зачастую переходил черту разумности в действиях: безрассудно лез под пули, ввязывался в затяжные перестрелки. Однако удача, неведомо почему, ему сопутствовала. Осторожней становился лишь тогда, когда рядом была Фаина. Простая благодарность от сознания, что ей обязан жизнью, что не бросила одного в тот чёрный декабрьский день, сменилась душевной привязанностью. В присутствии Фаины действовал Яков особенно рассчетливо и наверняка, ограждал девушку от опасности. И она, его ангел скитаний, ответно заботилась, помогала, была по-товарищески преданна...
Над Миусом и прибрежьем опускался туман. Мутнее стал отсвет ракет, глуше пальба. Оторвавшись от раздумий, Яков перелёг на другой бок, умял сломанные будылья старюки. Чувство неожиданной тревоги заставило поднять голову, прислушаться.
— Ты что? — шепнул Федот, тоже вытягивая шею.
— Кто-то есть!
Замерли. И вскоре различили похрустывание загустевшего на утреннике наста. Неподалёку неожиданно звякнуло — то ли фляжка, то ли тесак задел о ремённую бляху. Три смутных силуэта проступили в призрачной пелене ночи. Бойцы вскинули автоматы. Немецкий патруль находился от них метрах в двадцати. Постоял. В полном безмолвии, крадучись, направился обратно, к своим позициям.
— Упустили. Надо было брать. Хоть одного, да взяли бы, — не без досады прошептал Яков.
— Опасно. Всполошим фрицев — ребят отрежут.
— Тише! — Яков встал на колени, дрогнувшим голосом спросил: — Это... человек? Или мне кажется?
— Где? — выдохнул Федот.
— А вон, внизу. В балке... На моего отца похож.
Федот напряг глаза. Уверенно ответил:
— Не вижу. Никого там нет.
— Как же! В белом маскхалате.
— Мерещится тебе! И меня сдуру путаешь...
