На следующий день, 15-го, состоялось торжественное принятие клятвы на верность фюреру. На ужине накануне Гельмут представил меня Краснову. Он оказался эрудированным человеком, хорошо освоившим немецкий. Много говорил о древней истории, даже о том, что есть свидетельства о принадлежности потомков казаков к арийской расе. Дескать, это генетически роднит казаков и немцев... Блеф! Наша раса единственна. Удивило меня, что у Краснова в 1918 году было около ста тысяч сабель и штыков. Он действительно казачий авторитет!
Церемония принятия клятвы оказалась весьма утомительной. Хотя задумана правильно и осуществлена с неукоснительностью. В центре плаца воздвигли помост, на который подняли две пушки, снятые
Торжество началось за два часа до полудня. Солнце припекало, ветерок парусил на флагштоке стяг Третьего рейха. Перед микрофоном православный священник отслужил молебен, и на помост поднялись фон Паннвиц и гости, генералы Краснов и Шкуро, полковник Семён Краснов. Гельмут плохо знает русский, хотя изъясняется по-польски и может общаться с кубанцами на украинском диалекте. Однако важность этого события побудила Гельмута самого зачитывать текст, составленный атаманом Красновым.
Несколько тысяч казаков — около пятнадцати — замерли в каре пред помостом. Впереди каждого полка — немецкие командиры. Зрелище незабываемое! Казачья и немецкая форма, неподвижные шеренги. Блеск шашек наголо. Покорность на разбойных, усатых лицах. Фон Паннвиц размеренно и отчётливо читает с листа присягу по-русски, а ему вторит многотысячный казачий хор! Волнение перехватило мне горло, что являюсь свидетелем триумфа немецкого оружия! Туземцы присягают быть верными и умирать за Адольфа Гитлера!
После общего принятия присяги каждый из казаков лично дал клятву, выходя из строя и обращаясь к портрету фюрера: «Клянусь!» Нельзя сказать, что эти сорвиголовы были радостны, нет, скорей угрюмо-сосредоточенны. Длительность клятвоприношения потребовала у всех терпения. Атаману принесли стул, но он даже не присел, только оперся о спинку руками и простоял до самого конца, когда мимо помоста церемониальным маршем под музыку прошли все подразделения и части дивизии.
Банкет был приятен. Я пригубил доставленного в прошлом году из донских погребов мускатного вина. Нет слов, чтобы передать великолепие букета! Удивил также меня казачий хор. Его залихватские мелодии так и манят в круг! Казаки — прекрасные танцоры и мастера вокала. Тут, в Милау, не только казаки, но и беженцы и даже существует русский драмтеатр. По выходным дням казакам даётся свободное время и они гуляют по аллее полигона, устраивают пляски и контактируют с польским населением. Как рассказал командир 6-го Терского полка Кальбен, его подчинённые обладают дьявольской способностью соблазнять женщин и пить местный самогон, бимбру, почти не пьянея. На банкете присутствовали казачьи старейшины, и я не без удовольствия вновь пообщался с терским героем Кулаковым. Под конец фон Паннвиц провозгласил тост в честь атамана Краснова. Старик прослезился! Второй казачий генерал, Шкуро, произвёл малоприятное впечатление. Он — большой позёр и дикарь, да и внешность имеет мошенническую. Но, как я успел заметить, притягивает к себе казаков, точно магнитом. Вероятно, безумно смел и своеволен.
На следующий день я побывал в 1-м эскадроне полка Кальбена, который составляют терцы так называемого Пятигорского отдела. Жаль, что этих головорезов мы не использовали на фронте раньше! Они подарили мне черкеску, папаху с синим верхом и серебряный походный ковшик. Атаман Кулаков преподнёс старинный кинжал. Чуть погодя я надел казачью форму, и Кемлер щёлкнул аппаратом. По возвращении в Летцен, когда получу фотографию, пошлю её Луизе, чтобы посмеялась, увидев меня в диком виде...»
С утра моросило, качал открытую форточку ветер, и Павел подолгу стоял перед ней, курил, вдыхал дождевую прохладу каменных стен, мостовой, запахи ресторанной кухни, душок выхлопных газов машин, снующих мимо гостиницы, — сырой осенний воздух Монмартра. С четвёртого этажа ему было видно, как в просвете улочки заволакивал туманец белые купола Сакре-Кёр, увенчанные башенками с крестами, тесные дома с решетчатыми ставнями и балконами, с которых на зиму унесли цветочные горшки и ящики; разнообразные кровли, преимущественно красночерепичные; между строений — верхушки платанов и клёнов, с обветшалой вощанистой листвой, и сиротливо жались на них одинокие грачи.
Третий день находился Павел в Париже, вернувшись из Канна. Он уже несколько раз заходил в управление по делам русских беженцев, но Марьяна, чьё письмо передали ему неделю назад, перед поездкой на юг Франции, не давала о себе знать. Хотя, как уверял сотрудник управления, обещала зайти. И волнующее чувство ожидания не покидало Павла, лишь изредка уступая раздумьям и отрывочным воспоминаниям.
