Казаки спали вповалку на тёплых осенних травах. Разбитый, искорёженный осколками сад щетинился ветками, стыл в призрачном освещении фронтового зарева. Лошади, сведённые в косячки, жадно выбирали из навешанных на головы торб молодой овёс. Ещё не привыкшие к грохоту сражений, они шарахались, тревожно ржали. Яков, борясь с дрёмой, приподнимал голову, прислушивался — нет, не его Мотя — и проваливался в полузабытье. В разгорячённом сознании путались картины минувшего дня: казачья лава, стекающая по склону холма, разлив подсолнухов и ползущие по нему танки, вспышки залпов, бешеная скачка, небо в чёрных лентах дыма, бегущие и стреляющие немцы, рёв настигающих их донцов, зеркальные круги шашек, приторный запах крови, лихорадка круговой обороны и надвигающаяся новая волна танков с крестами на башнях, — и даже сквозь дрёму ощущал Яков ознобную остроту страха...
После полуночи эскадрон Сапунова выдвинулся в составе головного отряда за конной и танковой разведкой. Штурм, намеченный штабом на три часа ночи, перенесли. Решили подтянуть к городу артполк Чижевского.
Заменивший раненого командира взвода старший сержант Шаганов спешенной цепью сосредоточил казаков на вершине холма. На востоке чуть брезжило. И вскоре в той стороне послышался слитный гул.
— Наши бомбардировщики! — безошибочно определил Ванюшка Каргин, казачок с Верхнего Дона, всматриваясь в светлеющий край неба.
Но, опережая армаду, пролетел над головой «плюша», сбросил осветительные ракеты. Ясно проступили очертания крыш, пики пирамидальных тополей, линии улиц, а чуть дальше — железнодорожная станция, фермы семафоров, башенки и пакгаузы. Самолёты приблизились настолько, что от рёва моторов заложило уши. Конусы взрывов разом высветили станцию. Скорые пожары разгорелись, разгорелись по всему городу...
Штурм Волновахи с окончанием авианалёта развернулся по нескольким направлениям одновременно. 41-й полк бился за станцию, 39-й сражался на юго-восточной окраине, а командиру 37-го было приказано Слановым атаковать с юго-запада.
Эскадрон Сапунова стремительно влетел в утренний город. Яков, скачущий впереди взвода с белой повязкой на рукаве, чтобы казаки его опознавали, свернул в переулок, выполняя приказ старшего лейтенанта. Нужно было отсечь отступающего врага. Рядом горячил дончака Михаил Заболотнов, черночубый вешенец, — и лучом сверкала в его вознесённой руке старинная шашка. На полкорпуса отставал усач Левшунов из Семикаракорской, за ними — братья Казьмины, Иван и Леонид. Плотно примыкали, торопили коней остальные сабельники. Уже различим был не только просвет широкого переулка, но и листья деревьев, алые слитки яблок, астры в палисадниках. За взводом взметалась, зависала пыль. Катился собачий лай. Пугливо захлопывались ставни...
Но вот в конце переулка замаячила воронка. Яков взял ближе к забору. И с разгону вымахнул на улицу! Метрах в двадцати желтел закамуфлированный «мерседес». Возле дымящей полевой кухни шеренгой стояли сонные фрицы с котелками в руках. Яков смешался: пленные или нет? Ужас, полыхнувший в глазах иноземцев, не оставил никаких сомнений.
Казаки налетели тучей! Худощавый офицерик с рыжим хохолком попытался на бегу к автомобилю расстегнуть кобуру, — Яков обрушил клинок с такой мощью, что черепная кость издала треск. Лёнька Казьмин бил из карабина сплеча, каждым выстрелом укладывая по фрицу. С безумной яростью гонялись сабельники за пехотинцами, прыгающими через заборы, укрывающимися за стенами домов. Смерть кружила по улице, собирала душеньки! Яков, объятый отчаянием, и следил за подчинёнными, и сам бросал Мотю от двора ко двору, стреляя из автомата!
Встречные очереди вдруг ударили из-за дальних строений. И казаки развернули лошадей. Теперь они стали мишенью для вражеских стрелков! Сражённый в спину, упал со своего трофейного коня станичник Ладжаев. Вскрикнул и схватился за плечо Ванюшка Каргин. Громко заржала, валясь на передние ноги, каурая сержанта Тулева. Яков услышал, как пуля цвинькнула по котелку в его вещмешке, притороченному к седлу.
Оставив двух казаков с ранеными и лошадьми, Яков повёл за собой бойцов. Там, где несколько минут назад воины убивали друг друга, мертвела тишина. Сторонился взгляд распростёртых немецких солдат. «Мерседес» успел умчаться, а тело офицерика подплыло загустевшей, киселеобразной чёрной кровью. Яков, подавив приступ тошноты, поторопил казаков дальше. Взвод прочесал дворы, пленил каптенармуса, от которого по-бабьи пахло луковой зажаркой и дымом.
К полудню полк Беленко закрепился у горы Могила-Гончариха. Яков получил приказ продвинуться со взводом севернее. Едва успели спешиться и отвести лошадей за хаты, как из дальнего леса, тронутого первой позолотой, выползли танки — могучие «тигры» и лёгкие в движении «пантеры». Позади них рассыпались автоматчики.
— Будет нам крупорушка! — взволнованно заметил Левшунов.
— Хочь бы дали, сукачи, покурить да окопаться, — проворчал Борис Чикин, заряжая карабин.
