Настойчивость немца, очевидно, смутила музыкантшу. Она обернулась к пианисту, молодящемуся брюнету с одутловатым лицом пьяницы, что-то спросила. Тот, продолжая бегать пальцами по клавишам, угодливо заулыбался и кивнул. Девушка положила скрипку на свой круглый стульчик, спустилась в прокуренный зал.
— Wie ist Ihr Name?
Olga.
— О, wunderbar! Darf ich mich bekann machen: Otto[14].
Партнёр отрекомендовался приятным низким голосом и умело закружил партнёршу, несмотря на то, что был грузноват. От его прилизанных светлых волос пахло бриолином.
— Du bist Russin?
— Nein. Ich bin Polin.
— Ich Irene mich mit dir kennen zu lemen. Verzeihung, ich komme aus dem Takt.
— Das macht nichts[15].
Когда музыка стихла, Отто, не выпуская руки своей симпатичной, стройной избранницы, указал на свободное место за столиком:
— Du werdest es mir nicht iibelnehmen, wenn ich vorlege ein Weinglas mit uns trinken?
— Aber ich arbeite!..[16]
Украдкой поправив чёрные выкрашенные волосы, собранные на шее заколкой, девушка подошла вслед за офицером. Его сослуживцы поднялись и представились: Эрнст и Петер. Оба были невзрачные, узкоплечие, изрядно захмелевшие. И пялились на хорошенькую музыкантшу откровенно завистливыми глазами. Взяв её руку, мокрогубый Петер поцеловал запястье и невнятно сказал:
— Wir horen mit grossem Vergniigen, wie Sie Violine spielen[17].
Отто, наливая вино в рюмку, стоящую перед чистым прибором, перебил:
— Aber ich will einen Toast auf Olga ausbringen![18]
Офицеры дружно чокнулись с девушкой, разом опрокинули рюмки со шнапсом. Она же, морщась, отдельными глотками выпила крепкий вермут и быстрым движением приткнула рюмку на край столика, с усилием улыбнулась.
— Hat es dir geschmekt?
— Ausgezeichnet! Aber ich muss arbeiten. Danke schon.
— Wir warten![19]
Девушка поднялась на эстраду и взяла скрипку. Пианист разболтанной походкой лабуха[20] вплотную приблизился к ней и предупредил:
— Кончай шустрить. Шпилим, пока масть идёт...
Затем обернулся к худосочному гитаристу и толстяку барабанщику:
— В ля миноре — «Глазки».
Оркестрик дружно заиграл танго. Скучавший на краю сцены певец снялся со стульчика. Бывший актёр музкомедии, напудренный, нарумяненный, в клетчатых брючках, обтягивающих вертлявый зад, вступил томным тенором:
Как незабудки, в тени рэсниц блестят твои гла-аза.
И не забуду я их никогда!
И днём и ночью глаза твои я вижу прэ-эд собой.
И я тэпэрь уже всэцело их и твой!
На танцевальной площадке стало тесно. Когда же прозвучал заключительный аккорд, скрипачка, глянув в зал, вдруг побледнела. Ответила кивком на приветственный жест барышни, уводимой к дальнему столику офицером в гестаповском мундире. По требованию развеселившейся публики грянули «Катюшу». Скрипачка почему-то сбивалась, хотя мелодия была проста.
Воспользовавшись перерывом, когда партнёры курили в «скулежке» — смежной со сценой комнатке, скрипачка поспешно прошла в туалет. Под струёй крана намочила ладони и, охладив их, приложила к вискам. От вина с непривычки кружилась голова. Стукнула дверь. Та самая барышня, с высокомерно-насмешливым взором, в лёгком шифоновом платье, всхохотнула:
— Приветик, подруженька!
— Здравствуй, Дуся.
— Тебя сразу и не признаешь! Зря выкрасилась. Выглядишь старше. А вообще, Фаинка, ты — стервоза! Уж кого-кого, а тебя здесь встретить не ожидала. Куда честь комсомольскую дела? Ну ладно, ладно... Красиво жить всем хочется. Сняла себе хахаля? Я видела. Красавчик... А немцы знают, чья ты дочка? Может, провести с ними политбеседу?
— Не ёрничай. Имей совесть!
— Не учи! Теперь я буду учить! — неожиданно обозлилась бывшая одноклассница. — Была ты всегда первой, наставляли с тебя брать пример, а сейчас ты кто? Такая же шкура, как и все мы, безыдейные... Вот что, тебе какой оклад положили? — жёстко уточнила барышня, подтягивая свои тонкие чулочки.
— Сорок рублей.
— Завтра принесёшь мне тридцать рубчиков. Я не работаю, а бельё на барахолке дорогое.
— Я играю только вторую неделю. У меня нет такой суммы!
— Витольдик из гестапо. Вот я вас и познакомлю.
— Дуська, это же... Это подло!
— Заткнись! Праведница...
— Погоди! Я постараюсь достать, — остановила Фаина коммунарскую дочку, шагнувшую к двери. И повторила: — Постараюсь.
— Ладно уж, подожду... Ну-ка, покажи колечко, — оживилась Евдокия.
— Это бабушкин подарок.
— Снимай! Принесёшь денежки — верну. И не выпендривайся, Файка. Мне терять нечего!
С мокрого пальца Фаины легко соскользнуло в подставленную ладонь витое старинное кольцо...
В ресторанном зале стало туманно от сигаретного дыма. Пьяные немцы горланили песни. Эстрада пустовала. И в тот момент, когда Фаина поравнялась со столиком Отто, уже покинутого приятелями, музыканты вновь заняли сцену. Отто поманил Фаину рукой, нетерпеливо спросил:
— Trinkst du noch ein Gias Wein?
— Danke, ich bin satt.
— Ich glaube, wir miissen gehen. Ich dir nach Hause bringe. Es ist halb elf durch. Schlus fur heute![21]
Фаина отрицательно качнула головой и возразила:
— Aber ich muss halb Uhr arbeiten.
— Das lasst sich einrichten. Herr Pianist! Kornm her![22]
