Стали юнцы на изготовку. Кто-то из конвойных свистнул! Побежали кадеты, а им вдогонку разлетается всадник с шашкой наголо. Думаю, пужает, для острастки шашку свою заносит. Тут мельк, мельк! Двоих сразу прикончил, а крайний увильнул. Достиг бережка! Побледнел дядька Васька и не двигается. Окаменел весь.
Следующих выкликают. А они плетутся, беззащитные, крестятся. Опять — свист! Другой эскадронец пускает коня. Да метров за семь ка-ак оскользнётся дончак! Юзом пошёл, а рубака — кувырком, убился, должно, до полусмерти. Кадеты на бережок карабкаются, ликуют.
Подскакивает к нам ординарец братов: «Почему, так и растак, не стреляете?» — «Патронник барахлит». — «Глядите, заклинят вам в другом месте!»
От зарубленных кадетов кровь по льду растеклась, алая, чисто лазоревая. Стало тут мне не по себе. И как-то глазомер сбился, не пойму: что далеко, что близко. У пулемётчиков от напряжения глаз случается такое.
А рубаки наши в раж вошли. Ефимка рот свой перекосил, орёт: «Вали их, гадёнышей, всех подряд!» И клинок долой! Не человек был сердцем — волчара. Иной раз, прости Господи, думаю: может, согрешила с кем мать? Не водилось в нашем роду таких извергов. А другой момент сомневаюсь: а не жисть ли сделала его лютым? Попал Сатане в лапы?
Сыпанули бедолаги на лёд, помчались спасаться. Вклинились наши головорезы в толпу и полосуют, и полосуют. Крики такие, что душа леденеет.
Вдруг громыхнуло по озерку! Треск за треском. Полтолпы в единый миг и провалилось. От того берега, значит, подмыв был. На протоке. А кавалеристы на скаку коней не могут удержать. И тоже под лёд! Полынья расступилась метров на тридцать. Ну, кадетики слабые были и в одежде тяжёлой, первыми скрылись. А всадники барахтаются, лошади ржут, тянут головы вверх... Я при виде всего этого вроде как умом чуть повредился. И понимаю, что утопает родной брат и выручать его надо, а в душе затмение и даже какое-то непонятное облегчение. Поднял я голову к небу, чтобы на полынью не глядеть. Жуть одолевает. Вижу белое-белое облако. Потом оно как будто спускаться начало. Всё ниже и ниже. И так-то явственно различил я ангела Божьего,
— Со мной тоже произошло необъяснимое, — раздумчиво сказал Яков. — Раньше в чудеса не верил, а теперь... После как-нибудь расскажу. Ну, раскрывай карты...
— Завтра. Приходи, как стемнеет. Так будет лучше, — решил Михаил Кузьмич. — Не обижайся, но оставаться тебе у нас не надо. Чужие глаза приглядчивы. Принесть ишо винца?
— Довольно. Всё-таки не доверяете мне, — вставая, упрекнул Яков.
— Так не так — перетакивать не будем. Утро, оно завсегда вечера мудренее...
Однако и через сутки Якову не удалось повидать Ивана. Тот объявился лишь запиской. На полоске газетного листа мелко чернели строки: «Если ты не предатель, то сделай следующее. 1. Распространи листовки. 2. С помощью отца защити мою семью. 3. Требуй от него, чтоб срывал отправку сельхозпродуктов. Иван». Яков вернул обрывок бумаги, из которого Михаил Кузьмич тут же сделал цигарочку, и в сердцах ругнулся. Поостыв, коротко спросил:
— Где листовки?
Их оказалось всего-навсего три. Слабенький огонёк жирника — нитчатый фитилёк, укреплённый в чашке с постным маслом, — едва позволил разобрать текст?
Матери, отцы, братья, сёстры, жёны!
Не верьте фашистской лживой пропаганде, обманывающей вас.
«Гитлер-освободитель» принёс нам неисчислимые страдания, отнял у нас сыновей, мужей и братьев. Он истребляет их во имя своего кровавого и постыдного бреда. Людоед-фюрер отнял у детей детство, у матерей — материнство, у стариков — заслуженный ими покой.
Товарищи! Города и сёла постепенно становятся голодными. Хлеба всё меньше и меньше. Всё идёт в Германию! Но недалёк час расплаты! Фашистские орды остановлены по всей линии фронта. Несмотря на все свои старания, ни на Кавказе, ни у стен Сталинграда оккупанты не могут продвинуться ни на шаг. Инициатива переходит к нашей родной Красной армии!
Товарищи! Будем во всём достойны бесстрашных наших сыновей, мужей, братьев.
Комсомольцы, объединяйтесь на борьбу!
Помогайте фронту!
Это приблизит наш час освобождения.
Смерть ненавистному фашизму!»
Яков облокотился на стол и запустил пятерню в волосы. Тая в уголках рта улыбку, проронил:
— Всё-таки остановили... — и порывисто встал, с ожесточением потребовал: — Если Иван на днях не объявится, то один уйду на фронт.
Запись в дневнике Клауса фон Хорста.
