В город добрались поздним вечером. У двухэтажной гостиницы, означенной местом сбора и регистрации, уже стояло множество саней и подвод, выпряженные лошади жадно хватали нахолонувшее сено. Мелентьев выяснил у начальника охраны, где можно разместиться, и дал команду следовать в соседний переулок. Пока распрягались, прибыл обоз кубанцев. Во избежание недоразумений Мелентьев распорядился, чтобы и старосты по очереди дежурили с полицейскими у саней.
Орда в гостинице собрал: :ь лихая. Только на этаже, где пронцам отвели номер, наяриг. ли три гармони. Громкие разговоры, хохот и хождения по гул..ому, наслеженному коридору не прекращались ни на минуту. В комнате, куда Степан Тихонович вошёл с земляками, стояло всего три кровати.
— Во, в аккурат для гармонистов! — пошутил Григорий Белецкий.
—Нищаво! И на полу перекукуем, — бросил атаман из Пронской, Ларион Матвеев. — Шапки долой! Зараз пить будем...
Нехитрая шутка в самом деле развеселила. Щелястые полы всплошную застелили тулупами, фуфайками, полстями. На куске брезента выстроились бутылки с вином и самогоном. Нехитрой закуси набралось не на дюжину человек, а на эскадрон. В ожидании бургомистра, отлучившегося в оргкомитет съезда, накурили так, что померкла лампочка под потолком. Стали одолевать усталость и скука. Всё тот же Ларион вдруг издал непристойный звук и быстро нашёлся:
— О, душа крикнула... Пора нащинать!
— Ты, горнистов сын, не дурей, — резко сказал седобородый, важный Илья Митрофанович Гладков. — А то слезу вышибешь такой музыкой... Не на базу!
— Энто его маманя виноватая, — с серьёзным лицом подхватил Белецкий. — Позабыла мальцу в ж... дырку зашить.
Казаки улыбнулись грубой шутке и по-турецки сели на пол. Чарки пошли по кругу. Толки о съезде, о том, что посулят немецкие власти, сменились байками. Подпив изрядно, заставили молодого Прошку Казмина взять двухрядку. Тот уселся на стол, свесив ноги в пёстрых вязаных носках, и грянул «казачка». Потом кричали песни и перемывали бабам косточки. Оглохший от зычных голосов, очумевший от спёртого воздуха и самосадного дыма, Степан Тихонович поспешил на смену дежурившего возле лошадей малознакомого старосты. Тот с полицейскими тоже зря не терял времени — за несколько шагов разило от них сивушным духом...
Сидя на крайних санях, Степан Тихонович наблюдал за подъездом гостиницы, где в освещении фонаря похаживал наряд эсэсовцев и торчали городские полицаи, озирал тёмный переулок, прислушивался к песням и топоту плясунов в гостинице. «Необъяснимый мы народ, казаки, — размышлял он грустно. — Война. Может, смерть за плечами. А мы пьём самогонку и гуляем, как на свадьбе... Вместо того чтобы серьёзно обсудить положение, посоветоваться, как жить дальше, — дуракуем и брешем про то, сколько у кого баб было... Всё же тёмный мы народец! Про образование и культуру и подумать грешно. А с другой стороны, кто с нами сравнится в привязанности к земле и лошадям, в умении воевать? То в драку лезем, то миримся и в обнимку плачем. Вон, даже Ларион, когда затянули «Скакал казак через долину», не сдержал слёзы... Добрые мы, пока нас не трогают. А зацепят — пощады не жди! Хотя... тоже не совсем верно. С Гражданской пошла по казачьему люду трещина. Расколола надвое! А на бурной реке льдины только расшибут одна другую...»
Перед тем как явился сменщик, по проспекту, лязгая гусеницами, походным порядком проследовала танковая колонна. Степан Тихонович поинтересовался у городского полицейского:
— Подходят или уходят?
— Снимаются, — буркнул охранник и добавил: — Под Сталинградом катавасия заварилась. Вроде бы немцев потеснили...
«Выходит, Яшка был прав, — встревожился Степан Тихонович. — Берут германцев в оборот... Хилится жизнь под откос!»
К утру дом заметно выстудился. Фаина проснулась от ощущения зябкости во всём теле, от необъяснимого предчувствия беды. Она поправила дерюжку, наброшенную на одеяло, сжалась в комок, пытаясь согреться и снова задремать. Но мысли уже неостановимо стали цепляться одна за другую — тяжёлые и безрадостные. Там, за чертой войны, остались годы беспечной жизни, родная и любимая семья, подруги, светлые помыслы и надежды... А потом снежным шаром накатались горести! Конечно, если бы тогда, а августе, она добралась с колонной в тыл, то всё сложилось бы иначе... Нет, она не раскаивалась, что стала подпольщицей. Жалела, что мало помогала фронту и фактически отсиживалась здесь, в дальней станице. Внутренняя ломка, произошедшая после вылазки товарищей по диверсионной группе в Ключевском, оказалась вовсе не простой. Рассудок говорил, что староста Шаганов — предатель, фашистский служака, а в душе тлела к его семье благодарность за приют и хлеб. А ещё Яков... Это было какое-то наваждение! Она и сама не могла себе объяснить, как всё случилось. Но с первой же встречи, тогда, в застолье, она вдруг поняла, что он тот, о ком мечтала все эти годы, — достойный её любви...
