— Это он направил партизан к нашему куреню? Я так и предполагала... А ещё кум...
— Нет. Навела их Фаинка.
— Ты... серьёзно? — не поверила Лидия.
— Да уж серьёзней некуда!
К хутору вернулись под вечер. Позади, в разлёте лога, вполнеба полыхал морозный закат. С горы хорошо были видны ключевские сады, дивно убранные порошей. Стремительно цепенели сумерки. Оранжевые купола церквушки, омытые гаснущими лучами, остро врезались в вышнюю прозелень. На улицах было безлюдно. Близилась ночь, и всё заметней чувствовалось в природе что-то безысходное...
— Как бы там ни было, а ребёночка я оставлю, — вздохнув, проговорила Лидия. — Вперекор всем бедам!..
— Моя ты звездушка, — сказал Яков дрогнувшим голосом, поворачиваясь к жене. — Настоящая казачка!
— Поцелуй меня, Яш, — шепнула Лидия и приостановилась.
Губы любимого были терпковато-сладкими, жадными и тёплыми-тёплыми. Прижавшись к нему всем телом, ощущая силу его бережно обнимающих рук, ненароком подумалось Лидии, что такова извечная бабья участь — годами сносить невзгоды, мучиться в сомнениях и тревогах ради вот таких блаженных, коротких минут...
За два дня до отъезда в Ворошиловск Тихон Маркяныч растопил печь углём, приберегаемым для лютых морозов, и притащил в горницу рамконос. Открыл крышку и объявил:
— Хочу медку трошки качнуть. Нехай Павлик побалуется.
— Да наберите лучше из бака, — посоветовала сноха.
— Сравнила! То засахаренный, а этот — свеженький... Яшка, подмогни медогонку с чердака снять.
К вечеру рамки прогрелись. Приготовив на столе чугун с горячей водой, Тихон Маркяныч опустил в неё два изогнутых пчеловодческих ножа. А затем, орудуя ими попеременно, обрезал с рамок печатный воск. Тщательно установил рамки в ячеях медогонки и кивнул не отходящему от него ни на шаг правнуку:
— Крути!
Мальчуган, радостно заблестев глазёнками, сделал оборот ручкой, зубчатые колёсики завращались и ровно зарокотали. Подождав с минуту, Тихон Маркяныч разочарованно сказал:
— Ну, будя. Собе ты накачал, а терепича я. Быстрей крутить надоть!
На больших оборотах истекая из сот, мёд залоснился на внутренней стенке и медленно потянулся на дно. По всему куреню распространился аромат разнотравья. С шести полновесных рамок добыли почти полведра.
А Полина Васильевна запустила опару, принялась с Лидией делать из сушёных груш и яблок начинку. И к вечеру испекла три пирога.
За поздним ужином, вдыхая медово-хлебный дух, устоявшийся в курене, Тихон Маркяныч балагурил:
— Нонче как на свадьбе пахнет! По-праздничному. Нам с тобой, Степан, надоть дюжей курсаки[35] набивать. А то ктой-зна, чи будут нас потчевать в Ворошиловске. Не зря ж гутарят: как ишо губерня поверия... Куркули там как на подбор! Инородцев богато. Живут цельными улицами. А большинство хохлы. У них и снегу не выпросишь...
— Зато немцы вас жирно накормят, — дерзко бросил Яков.
— Немцы немцами, а казаки казаками! — сбитый с весёлого лада, загорячился Тихон Маркяныч. — Я за казачество душой болею! А Павлуша жисть не берегет! И ты, Яшка, не подкусывай! А то я тобе, умника такого, половником через лоб!
— Недолго ему повоевать придётся, немецкому лакею, — с нескрываемой злостью сказал Яков. — Наши окружили под Сталинградом полумиллионную немецкую армию. Так что скоро, дед, драпанёт он отсюда со своими хозяевами...
— А ты откеда про то знаешь? — недоверчиво покосился старик.
— Сорока на хвосте принесла.
— Хвост у ней длинный, а умишко куцый! Давненько, должно, не брехал? Несёшь балиндрясы[36]... — Тихон Маркяныч сурово посмотрел на внука и перевёл взгляд на Степана. — Ты про такое слыхал?
— Нет. На самом деле, от кого узнал? — насторожился отец. — За такие слухи можно в полицию попасть.
— А ты донос напиши. Так, мол, и так. Мой сын распространяет клевету против милых моему сердцу фашистов, — с вызовом посоветовал Яков.
Степан Тихонович грохнул кулаком по столу. Звякнула миска. На пол упала солонка. Женщины взволнованно замерли. Федюнька прижался к деду Тихону. Не отводя взгляда, Степан Тихонович с расстановкой сказал:
— Я тебя, Яков, сроду пальцем не тронул... И теперь долго терпел... Надеялся, что разберёшься... Сам не сказал отцу худого слова и тебе не позволю! Так у казаков... Не тебе судить меня! А коли не любы мы, требуешь, то забирай манатки и катись к чёртовой бабушке!
— Ну что ж. К этому и шло, — звонким от волнения голосом проговорил Яков и медленно поднялся, оттолкнул ногой табурет.
У вешалки его попыталась остановить мать. Через силу улыбаясь, Яков надел свою поношенную телогрейку, напялил лисий малахай. Попросил Лидию, сгребавшую ладонью с пола соль на тарелочку, выйти на крыльцо. Полина Васильевна расторопно сунула снохе платок и сдёрнула с крюка полушубок, подавая, шепнула:
— Побудь с ним. Нехай охолонет. Рази ж можно на отца родного сердце держать?
Лидия вернулась не скоро. Впотьмах вошла в горницу и затворила дверь на крючок. Свекровь тут же вскинулась с кровати и зашлёпала босыми ногами по половицам, обеспокоилась:
— А где же Яша?
Лидия распустила узел платка и, как будто не веря самой себе, выдохнула:
— Ушёл он, мама... Насовсем.
