— Всенепременно!
— Съезд начнётся шестого декабря. За сутки и тронемся.
Тихон Маркяныч унёс письмо в свою комнатёнку, и ещё несколько минут оттуда слышалось, как он ухмылялся и что-то бормотал.
Яков, узнав от отца о предстоящей мобилизации, не проронил ни слова. А Лидия побледнела и, закусив губу, поспешила во двор...
На следующее утро, застав сноху с мокрыми глазами в летнице, Полина Васильевна со вздохом сказала:
— Вы бы сходили с Яшей за тёрном и шепшиной[34]. В самый раз выспела зимника. А то, не дай бог, прихворнёт Федя — и отвара сделать не из чего. Сходите на пару...
— Да его и дома не бывает! — пожаловалась Лидия. — Заладил к дядьке Мишке на Аксайский. Такой неласковый стал... Может, завёл себе кралю?
— Глупости! Мучается он дюже. Аль не видишь? Тебе нелегко, а каково мне? Влез Степан в это дурацкое атаманство заради людей, а сына потерял. Вот и мечусь меж двух огоньков, как бабочка ночная...
Поздним утром, прихватив ивняковые корзины, Яков и Лидия отправились к дальнему логу. Порошило. На земле уже лежал тонкий снежный слой. На нём чётко пропечатывались подошвы сапог — больших и маленьких.
— Не спеши, — попросила Лидия, приостановившись на взгорке, чтобы перевязать платок. Яков замедлил шаги и обернулся. Тронутое морозцем, озарённое светло-серыми глазами, лицо жены помолодело и зарумянилось. Припухшая верхняя губа и чуть привздернутый нос придавали ему милое детское выражение. В эти минуты была Лидия особенно хороша и полна той особой, мягкой женственности, которая охватывала её наедине с мужем. Уловив тёплый взгляд, она взяла Якова под руку, прижалась к плечу и долго так шла, отмеряя короткие шажки.
— Яш! — таинственно шепнула Лидия. — Тебе хорошо сейчас? Со мной?
— Мне всегда, ластушка, с тобой хорошо.
— И никто тебе не нужен, кроме меня?
— Никто. А почему вдруг спросила?
— Зачастил ты к дядьке Мишке. В карты да в карты...
— А что же по вечерам делать? Книги все перечитал. Да и керосин на исходе, лишний раз лампу не зажжёшь.
— Яш, — заглянула Лидия мужу в лицо, — а ведь листовки... Это ты их тётке Матрёне и Веретельниковым подсунул.
— Приснилось, что ли?
— Ага. А ещё видела во сне, что одна штука спрятана в книжке.
— Вот как... — насторожился Яков. — Никому об этом не сказала?
— Конечно, нет. Только обидно, что стал от меня таиться...
Пока дошли до лога, спугнули двух зайцев и шайку куропаток. Небо прояснилось. Сквозь облачную зыбь промелькнули лучи. Степь вспыхнула! Сахарной глазурью отливал напротив солнца склон, радужно заискрилась равнинная гладь. Но чудесней всего преобразились протоки полыни, серебрящиеся махровыми метёлками. Всё шире проливался на землю свет зимнего полдня.
Кусты шиповника, заматеревшие в затишке, издалека рдели крупными ягодами. На холоде они отвердели и сморщились и легко снимались с колючих веточек. Временами, грея руки в карманах фуфайки, Лидия задумчиво смотрела на мужа, который проворно обирал куст и будто не замечал её взгляда.
Густая терновая полоса, заснеженная по верхушкам, была тоже неподалёку. Темновато-сизых ягод уродилось столько, что рвали их горстями. Примороженный тёрн оказался на редкость сладок и духовит. Дым от самокрутки Якова клочками повисал на нижних ветках. На солнце ощущалось слабенькое тепло, а когда забирались в синий полумрак кривостволья, овевало зябким запахом преющей листвы. Где-то вблизи, всполошённая появлением людей, стрекотала сорока. Лёгкая снежная свежесть, смешанная с терпким духом коры и горечью отпотевшей на солнце полыни, несказанно волновала.
Наполнив корзины, натянули вязаные рукавицы и присели отдохнуть на кучу хвороста. В степи, в голубых далях, стояла такая всеохватная тишина и царил такой непоколебимый покой, что у обоих возникло ощущение прежней, довоенной, устроенной жизни. Сидели молча, плечом к плечу. Вдруг Лидия скорчилась и ойкнула. Яков озабоченно склонился:
— Желудок схватило? Терен вязкий, а ты напала на него, как саранча на рожь. Глубже вдыхай!
Через минуту Лидия распрямилась и перевела дух.
— Дыши не дыши, а проку не будет... По всему, Яшенька, забеременела.
— Ну-у? Может, в днях ошибка?
— Такое скажешь! Ох, как не вовремя... — привалилась Лидия к плечу мужа. Но, посчитав его молчание за скрытое осуждение, вскочила. На длинных ресницах мерцали слёзы.
— Что молчишь? Не рад?
— Рад. Только сама же говоришь...
— Что я говорю? — перебила Лидия. — Ничего я тебе не говорю! Наоборот, утаить хотела... Ты от меня своё скрываешь, а я — своё... Не жизнь это! Слышишь?! Не могу я так больше... Ты думаешь, что я не знаю про партизан? Мне Верка Наумцева всё передала! И про Ваньку своего, и про тебя...
— Не хотел полошить, — виновато сказал Яков и отвёл глаза. — И какие это партизаны? Иван да я. А тех, что стреляли тогда, я даже не видел.
— И что же? Опять будут на отца покушаться? — спросила Лидия, вытирая варежкой мокрые глаза.
— Откуда мне знать! Меня не спрашивают... Ты думаешь, я оставался бы на хуторе? Давно бы ушёл! На фронте вину искупил... Приказали никуда не отлучаться, чтобы в деле проверить.
— А где же Иван прячется?
— У Баталиных. На чердаке.
