— Мы ничего не подписывали, — заметил Яцко.
— Вы пленные казаки, и вас просто использовали на бесплатной работе, — ответил Назар. — Но теперь, как вы говорите, вам необходимо это оформить. Я осмотрюсь здесь и попробую что-нибудь сделать для вас.
— А что за женщина у тебя была? — спросил Андрейко. — Рассказал бы, а?
Назар вздохнул, помолчал, словно не решаясь открыть тайну, но всё же молвил:
— Я с несколькими монахами был послан в Париж Петром Могилой для обучения европейской премудрости. Нас было восемь человек. Мы здорово взялись за учебу и два года корпели над книгами, изучая науки и языки.
— И ты всё это изучил? — ужаснулся Омелько.
— Какое там! Всего изучить и познать невозможно, Омелько. Но языки я знаю.
Назар замолчал. Было заметно, что он волнуется, переживает прошлое и не решается продолжать. И всё же, словно собравшись с силами, сказал:
— А потом я встретил женщину. Из старого рода, обедневшего, но знатного. И хоть ее отец был всего лишь шевалье, но это ни о чем не говорило.
— Погоди, Назар! — остановил того Лука. — Что это за шевалье?
— Вроде младшего дворянского титула, — ответил Назар недовольно.
— Лука, не перебивай! — озлился Омелько. — Пусть продолжает, пока нет работы и мы свободны.
— А я в сане, как вы уже знаете, — вздохнул Назар. — Долго колебался, сомневался. Так прошло с полгода. Знал я, что и она ко мне питает некоторые чувства, а потому решился и объяснился с нею. Она была в замешательстве, не согласилась, но не отвергла сразу.
— Вот стерва! — не выдержал Михай, с интересом слушая монаха.
— Зачем же так, — мягко ответил Назар. — Она не виновата ни в чем. А я после этого потерял голову, решив, что могу на что-то рассчитывать. Глупо, конечно, но я был так влюблен, что многого не замечал.
— Папаша заартачился? — вставил Терешко, как всегда со злобинкой в голосе.
— И не только, — вздохнул Назар. — Все родственники поднялись на дыбы. И теперь я их понимаю. Что я мог дать ей? Жил я на средства митрополита Могилы, а у самого ничего не было за душой.
— Ну и что! — воскликнул Петро. — Умыкнул бы — пусть тогда бы поплясали!
Назар снисходительно усмехнулся краем рта, помолчал, но отвечать не стал. Просто продолжил, как видно, желая сам побыстрее очистить душу от давно копившихся переживаний:
— Нет, так поступить я не мог. Я просто засел с головой за книги. Меня хватило месяца на три. Я опять искал встречи и нашел ее. Она была благосклонна ко мне, но я чувствовал, что это дается ей нелегко. Она понимала всю обреченность наших отношений. Понимал и я, но чувству не прикажешь. Около месяца мы тайно встречались.
Назар замолчал, отмахнулся ладонью от клубов табачного дыма, потом заметил:
— Как вы можете столько смолить этой дряни?
— Привычка, парень, — за всех ответил Макей. — Но продолжай, ты так гладко говоришь. Сразу видно грамотного человека.
— А что говорить-то? Расстались мы. Меня просто изловили, избили до полусмерти и бросили в Сену. Это река в Париже. Думали, что утону. Но я выбрался. Долго отлеживался среди нищего люда, пока не поправился. Но больше не пытался искать с этой женщиной встречи.
Назар замолчал. Казаки грустно переглядывались, не осмеливаясь нарушить горькие воспоминания нового товарища. И всё же Яцко не вытерпел и спросил:
— А как же учение?
— Бросил. Почти два месяца я провалялся больным. Деньги мои украли. Спасибо, что хоть подкармливали из сострадания добрые люди. Но жить мне не хотелось. Видимо, поэтому и долго не мог поправиться. Потом промышлял чем мог, используя те знания и умения, что приобрел в университете. Писал прошения, помогал в делах судейских, был секретарем одного скряги и вот подался сюда. Мне говорили, что здесь легче найти подходящую работу. Да, Париж мне больше не хотелось видеть.
— И давно ты тут, Назар? — участливо спросил Макей.
— С весны. Ничего путного мне найти не удалось. Зато встретил вас. А это мне так необходимо! Всё ж свои люди. Противно только то, что я не оправдал надежд моего учителя и благодетеля Петра Могилы. Стыдно и горько. Столько денег на меня было потрачено, а я так его подвел. Хотел на Украину пробираться, да как представлю себе встречу с учителем, так сразу же вся охота пропадает. Горько на душе, тяжело. Простить себе не могу!
— Э, парень! Это дело поправимое, — Макей выбил трубку о каблук. — Руки-ноги целы, голова на плечах вертится, а остальное приложится, даст Бог! Казаки потом целый день перетряхивали историю Назара, а вечером Омелько с Губой заявили всем остальным:
— Ладно, казаки. Будет горевать и лясы точить! Пошли в кабак, что под ивовой веткой. Там, может, в последний раз отведем душу в кружке с пойлом, каким нас потчует хозяин. Кто со мной? Назар, мы угощаем. Собираемся, гроши еще остались, а в море с ними делать нечего!
Человек восемь расселись в шлюпке, и весла дружно ударили по воде…
«Лис» неторопливо держал курс на юго-запад. Вторую неделю шло плавание, а подходящего приза не попадалось. Капитан де Казен злился и с удовольствием отводил душу на матросах, гонял их нещадно, раздавая оплеухи.
