Лес напоминал сержанту пологие горы, где он раньше охотился с отцом. Сосны росли прямыми и отстояли одна от другой достаточно далеко, чтобы повсюду зеленел густой подлесок. Идти было легко, но подлесок давал возможность стать невидимым, всего лишь отойдя на несколько метров и затаившись. Искать пришлось бы долго! Шульц сразу понял, что в этих лесах дичью станут немцы. А потом он заметил кое-что необычное. Сквозь зелень вели скрытые тропки. Растительность на уровне земли местами была подрезана, но столь тщательно, что со стороны увидеть невозможно. Такие метки создавали ниточку всего в ладонь-другую шириной, но идти по ней оказалось быстро и легко. Они шли по одной такой стёжке нескольких минут, когда главный партизан поднял руку и указал на куст левее потайной тропы. Одна ветка была подломлена на длину пальца от основного стебля и на два после первого надлома. Партизан осторожно раздвинул ветки, чтобы показать тонкую проволоку, протянутую через тропку. Даже сейчас её едва можно было разглядеть. Шульц понял, что такая тонкая стальная нить запросто поранит ногу, и догадался – растяжка устроена не просто чтобы только кого-то задержать.
Он огляделся. Лес был одинаков во всех направлениях. Сосны росли совершенно хаотично, не давая никаких внятных ориентиров. Сами деревья тоже выглядели одинаково, и веток на них, казалось, торчит примерно поровну. Подлесок оставался просто подлеском, без каких-нибудь примет. Солнце светило рассеянно, рассмотреть его сквозь ветви и привязаться к местности было нельзя. Даже оно не могло помочь тем, кто случайно попал сюда и пытается найти выход.
Наконец – он не знал, сколько прошло времени – партизанский вождь вновь поднял руку.
— Надо ждать здесь, братишка. Впереди перекрёсток. Фашисты выйдут на него вместе со всеми твоими товарищами, которых сумели захватить. К ним подъедет машина с базы в Глотовке. Можно подойти немного ближе, но очень осторожно. Если мы видим их, возможно, и они нас засекут.
На дороге появилось отделение немецких солдат. Были хорошо слышны их голоса. Они вели двух американцев, легко распознаваемых по кожаным курткам. Шульц присмотрелся и узнал обоих.
— Это – Альф Никса и Эд Розенблюм. Хвостовой и бортовой стрелки с DE-G.
Партизан кивнул. Несколько минут спустя подошла ещё одна группа. Четверо немцев привели третьего пленника. Шульц узнал и его.
— Фрэнк МакДермотт, нижний стрелок с того же борта. Повезло, выпрыгнул.
— Я так не думаю.
Они продолжали наблюдать. Немцы усадили пленников на обочину и не спускали с леса глаз. Подкатили два маленьких грузовика "Опель", обычных для германской армии. Из кузовов выпрыгнули унтеры, подошли, что-то сказали солдатам и через минуту удалились. К потрясению Шульца, они вскоре вернулись с автоматами и скосили пленных двумя длинными очередями. Как только стрельба прекратилась, один из солдат принёс 20-литровую канистру. Унтер вылил его на тела и бросил зажжённую спичку. Шульц расслышал хлопок вспыхнувшего бензина и ему показалось, что из пламени донёсся короткий вскрик. Немцы сели на грузовики и покинули перекрёсток.
— О боже. О боже. Почему? Почему они так сделали?
Партизан с сочувствием посмотрел на него.
— Ты сам сказал, они были стрелками. И не могли сказать фашистам ничего интересного. Пилоты, радисты, штурманы и бомбардиры могут расколоться на что-нибудь полезное, и их отвезли бы в Глотовку для допроса. Только потом от них всё равно бы избавились.
— Нам нужно попасть туда. Пожалуйста…
Шульц понял, что не знает, как зовут собеседника.
— Мы не используем имена. Они, в случае чего, могут выдать фашистам, где искать наши семьи. Вместо этого псевдонимы. Сейчас у нас есть только они. Я – Орлан. Насчёт того, о чём ты просишь. Туда нельзя соваться. Фашисты ведь не дураки, и иногда оставляют группу прикрытия. Мы не можем даже пересечь дорогу, пока будем уверены, что они ушли. Сейчас Грач и Ворон обследуют местность. Если всё чисто, попробуем вытащить твоих товарищей. Но в темпе, так как нам ещё далеко топать.
Двое партизан с пистолетами исчезли, оставив Шульца и Орлана у дороги. Шульц был потрясён. Увиденное выходило за рамки его опыта. Он знал, что если бы ему кто-то рассказал подобное, он бы не поверил, посчитав топорной пропагандой. Орлан посмотрел на него.
