За годы войны у него с министром военной промышленности было множество столкновений, но все, так сказать, в рабочем порядке. Когда-то в середине тридцатых Альберт Шпеер работал в ГТФ, в отделе «Эстетика труда», – проектировал переделку свалок в цветники и скверы. Тогда это был очаровательный улыбчивый человек, всем глядевший в рот, готовый выполнить любой заказ Геринга или Геббельса и потихоньку втиравшийся в близкое окружение вождей. После гибели Тодта пост министра вооружений Гитлер хотел поделить между Герингом и Леем, с четким разграничением полномочий. Геринг согласился, а Лей все испортил – отказался да еще и предложил не дробить, а укрупнить министерство и все производство вооружений и боеприпасов сосредоточить в одних руках. И неожиданно назвал имя Шпеера. Геринг тогда так и сел. Строителя, архитектора – на производство оружия?! А Гитлеру мысль понравилась.
– Не справится – прогоню, – резюмировал он.
В результате Геринг обиделся на Лея. Чем лучше Шпеер справлялся, тем откровеннее Геринг негодовал, именуя нового министра «втирушей» и «застольным шутом фюрера». А справлялся Шпеер хорошо! И очень скоро «задвинул» не только Геринга, но и Функа, который часто повторял Лею, что желал бы поглядеть в глаза тому, кто подсунул фюреру этого «мародера».
И тем не менее, и к Функу, и ко многим другим Альберт Шпеер относился по-дружески; Лея же втайне ненавидел. Роберт это давно чувствовал, но не сразу нашел причину. А она оказалась проста: Шпеер был влюблен в Гитлера и отчаянно ревновал его ко всем, с кем фюрер позволял себе дружеские чувства, человеческую близость, абсолютно недосягаемую для самого Шпеера. Ради этой человеческой близости к Гитлеру Альберт Шпеер пошел бы на все, как только что пошел на прямую ложь.
«Однако при всей своей любви летит-то он к “изменнику” Гиммлеру, – напомнил себе Лей. – Вот в этом он весь и есть».
Встречи, однако, избежать не удалось. Уж если кого наметит свести судьба, так непременно столкнет – нос к носу.
Так с ними и произошло при выходе из здания испытательного центра.
– А где же ваш «маскарад»? – дружелюбно осведомился Шпеер, при этом от внутреннего напряжения у него на шее вздулись жилы. – Вообще я думаю, у нас у всех будет что описать в мемуарах.
– Безусловно, – кивнул Лей. – В мемуарах уж мы себе позволим всех расставить по местам. И себя – тоже.
Шпеер слегка покраснел – его точно бросило в жар.
– А сами-то вы куда теперь направляетесь? – резко, с вызовом спросил он.
Хороший вопрос. И что бы он ни ответил, все уже будет «внутренней изменой» кому-либо или чему-либо. А потом это, как мусор из карманов, выворачивается в мемуарах, правда, когда речь идет о других.
Но Шпеер не ожидал услышать того, что услышал.
– Никуда, – был ответ.
Агентов Гиммлера, поджидавших Лея в Рехлине, больше бы устроило, если бы это «никуда» материализовалось у него в посещении альпийских хранилищ: уж теперь бы они его не упустили. Но Лей направился не к самолету, а к машине, где его дожидались телохранители. Сделав вялую попытку от них избавиться, он махнул рукой и велел ехать в Грюневальд, тихое берлинское предместье, где у него был загородный дом. Узнав об этом, Гиммлер отдал распоряжение быстро сформировать два отряда по пятьсот человек из эсэсовцев, обороняющих Рехлин, и «ненавязчиво» сопровождать рейхсляйтера в его «путешествии».
«Лей – это вечная головная боль, – пожаловался Гиммлер Феликсу Керстену. – Но я его понимаю. Я бы и сам с удовольствием сейчас съездил домой».
«Удовольствие» съездить домой могло стоить Роберту жизни или еще хуже – свободы, но ему и на этот раз удивительно везло. «Мерседесы» дважды проскакивали перед наступающими частями Красной армии; в одном случае бой принял отряд СС. В третий раз машины обстрелял английский истребитель: очередь прошила кожаное сиденье и лишь поцарапала Роберту плечо.
Грюневальд почти не бомбили. Наступление тоже обтекло городок с обеих сторон, оставив довоенным, тихим, утопающим в сиреневых и вишневых садах. Подъезжая к дому, Лей увидел свисающий из окна столовой залы белый флаг, но ничего не сказал выскочившему к нему управляющему.
Он немного прошелся по саду. Только отдаленный гул идущих свободным строем к Берлину четырехмоторных бомбардировщиков – «летающих крепостей» – тошнотворным фоном вставал порою за царящим здесь повсюду весенним многозвучием. Птицы, бабочки, цветы… Трели и переливы… Роскошное старое дерево, сплошь в белых цветах, вышло к нему, как «вердикт» весны. За этим деревом начинается аллея, ведущая к могиле Инги. Всякий раз оно словно загораживает этот путь для него.
Он мельком подумал о Лоре… Его седьмой ребенок. На имени настоял фюрер. Лорелея… Родители Инги увезли ее из Европы. Какая она теперь?..
Роберт вернулся в дом. Он знал, что сейчас сделает. Поднимется в свою спальню, снимет с себя все, ляжет в постель и будет спать. Просто, спать. До тех пор, пока и сюда не придут русские солдаты. Тогда он встанет, возьмет автомат и выйдет защищать свой дом. Потому что это единственное, что он еще вправе сделать.
Было воскресенье, 29 апреля 1945 года.
