В парке трещали автоматные очереди, рвались гранаты, но в доме стояла относительная тишина. Телохранители вместе с двумя эсэсовцами с самого начала боя тщетно пытались поднять Лея на ноги и заставить соображать. Наконец они решили, что рейхсляйтер настолько пьян, что все их усилия напрасны. Тогда они просто вынесли «тело», заботливо завернув его в одеяло и захватив мундир, погрузили в севший за парком самолет.
Преодолев опасный путь до северного побережья, они так же аккуратно доставили Лея на «Патрию», где его осмотрели Керстен и Брандт и дружно пришли к выводу, что у Роберта очень здоровый сон – редкость для вождей с их вечно взвинченными нервами.
Днем первого мая, когда Лей наконец открыл глаза и обнаружил себя в небольшом и незнакомом помещении, он в первую минуту подумал, что попал в плен. Это было вполне логично, потому что во сне он видел себя сражающимся, отстреливающимся от вражеских солдат. Он отчетливо слышал звуки автоматных очередей, взрывы ручных гранат, но вот то, как именно его взяли, вспомнить не мог. Однако, поглядев в окошко иллюминатора на серебристую морскую гладь, он решил, что находится в плену не у русских, а у англичан. Следующая мысль у него была такая: «Один черт! Нужно изыскать способ самоубийства». Своим намерением он сразу поделился с внезапно возникшим возле его постели Феликсом Керстеном. Но тот энергично потряс головой:
– Успокойтесь, Роберт. Вы в безопасности. Здесь все свои. Самоубийства совершаются в другом месте, а здесь все полны решимости действовать в противоположном направлении.
– А… что со мной? – вдруг усомнился Лей. – Меня куда-то ранило?
– Вы целы и невредимы, – усмехнулся Керстен. – И, по-моему, отлично выспались.
Только сейчас в прояснившемся сознании Лея медленно и неотвратимо поднялась во весь рост неприглядная картина произошедшего с ним. Он понял, что ничего не было: ни боя, ни автоматных очередей, ни взрывов… а была усталость, бутылка коньяка и постыдный пьяный сон, в который реальность, точно иллюстрации в книгу, вставила картинки того, как он должен… обязан был себя повести. Опять судьба показала ему кукиш!
Над кормой надрывалась чайка. Она так надоела охранникам из СС, что один даже прицелился в нее, но спрятал вальтер, увидев появившегося на палубе Лея. Почти следом за ним вышел Риббентроп, тоже ночевавший на «Патрии».
– Вы уже знаете? – спросил он.
– Что?
– Все кончено, вот что! Я всю ночь не мог уснуть. Я сегодня же уеду. Без него… все потеряло смысл.
Он смотрел вверх на кричавшую чайку; глаза наполнились слезами.
Роберт понял.
– Когда? – только и спросил он.
– Вчера. Днем. В половине четвертого, кажется.
– Господа! Господин рейхспрезидент просит к обеду! – громко произнес сзади адъютант Деница.
Риббентроп резко повернулся к Лею:
– Вы в новом составе, знаете? Станете служить?
– Нет, не стану, – ответил Лей. – Больше никому и ничему. Хватит.
– Тут по поводу вас… какие-то разговоры. – Риббентроп подошел поближе. – Пока вы спали… вчера, я кое-что слышал. Никто ничего толком не знает, но подозревают, что фюрер оставил вам какое-то особое распоряжение по поводу партийной казны. Всех это очень интересует.
– Спасибо, что предупредили, – кивнул Лей. – А к Борману разве нет вопросов?
– Прежде всего нет самого Бормана.
– Его нет здесь? И не было? – уточнил Лей.
Риббентроп отрицательно покачал головой:
– Вчера он прислал телеграмму о назначении Деница рейхспрезидентом вместо Геринга. Это было еще без меня. Сегодня уже при мне Дениц получил телеграмму от Геббельса, что завещание выслано и что Борман тоже намерен выехать. С тех пор никаких сведений нет.
– А Геббельс разве не собирался сюда?
– Я об этом ничего не слышал.
У Роберта под сердцем прошел холодок.
Они спустились в столовую, где находились новый президент Карл Дениц, Гиммлер, Функ, Кейтель, Шпеер и прочие знакомые лица. Выглядели все, как и сам президент, довольно пришибленно; аппетита ни у кого не наблюдалось.
Лей, ничего не евший по меньшей мере двое суток, вообще не смог проглотить ни куска. На сердце набегали холодные волны. На него напал один из тех приступов заикания, когда он слова не мог выговорить, не споткнувшись. Зато внутрь слова стекали ровным потоком, и он говорил с собою спокойно, без запинки, все называя и ничего не обходя стороной.
Самым страшным была не смерть Адольфа и, по-видимому, Евы – тоже, а молчание Геббельса, не раз прежде заявлявшего о намерении разделить ту же судьбу. А Магда говорила, что будет с Йозефом до конца.
«Что же они с детьми-то сделали? – спрашивал себя Роберт. – Перестреляли их, что ли, или потравили, как крысят?! Господи… Хельге тринадцать! За нее-то не могли решить!
– Тебе нехорошо? – спросил, наклонившись к нему, Функ.
– Н-нужно с-с-связаться с Г-геббельсом… с б-бункером… – Лей совершенно не мог говорить.
– Связи с пятнадцати тридцати нет, – уточнил Дениц. – Будем еще пытаться.
