– Пожалуйста, извините меня, – перебил его Лей, возвращая комок. – Очень прошу вас уничтожить… этот бред. Ничего подобного больше не повторится.
– А первая ваша жалоба не была бредом?! – усмехнулся Гаррисон. – Вы фактически оскорбили людей, которые спасли вам жизнь.
– Я заберу ее назад и извинюсь перед Бриттоном. Я просто был болен все это время. Я… извинюсь.
Полковник пожал плечами, сунул комок в карман и, сухо кивнув, вышел.
Лей стиснул себе голову. Она всегда казалась ему такой твердой, надежной, так крепко запертой!.. И как же теперь ему быть уверенным в том, что и еще какая-нибудь из химер не вылетит из нее наружу и не присядет у всех на глазах к нему на плечо, усмехнувшись и показав свои зубки?!
Над Берлином трепетали красные флаги и стоял запах гари, а вдоль канала Купферграбен уже сидели с удочками сосредоточенные рыбаки.
«А я думала, вся рыба в Шпрее до сих пор в обмороке», – пыталась шутить Джессика Редсдейл, когда их машина, петляя из-за бесконечных завалов, пробиралась к нужной им улице.
Милая, добрая Джессика! Это она добилась почти невозможного! Русские, правда, сразу поставили условие: прежде чем выдать тела детей матери Геббельса, допросить ее и фрау Маргариту Лей, крестную мать одной из девочек. К Маргарите интерес был особый, поскольку она была не только Лей, но и Гесс. Однако допрос оказался, скорее, формальностью. Фрау Катарину Геббельс спросили, где она жила последний год, когда в последний раз виделась с сыном – рейхсминистром, чем занимаются ее старшие сыновья и дочь, и, сверив ответы со своими данными, отпустили. О Маргарите все сведения были им заранее предоставлены. В Германии ее не было с тридцать девятого года. Ей задали всего два вопроса: имеет ли она какие-либо известия о старшем брате, из Англии, и с какими русскими авторами работает в качестве переводчицы. Возможно, советские чекисты даже ожидали, что фрау ответит им по-русски. Но Маргарита не смогла преодолеть внутреннего сопротивления. Русские не были виноваты перед ее родиной, напротив, виновата была ее родина, а с нею вместе и она, Маргарита, но эту вину нужно было нести с достоинством.
Русские и американцы сопровождали женщин в морг, затем – на кладбище. Американские офицеры взяли на себя всю физическую работу. Пока они копали могилы, русские стояли в стороне, глядя себе под ноги и по сторонам. Возможно, они выполняли какие-то инструкции, не позволявшие им вмешиваться; возможно, сами не хотели прикасаться к чему-то… но их молодые энергичные лица выглядели сейчас больными, а глаза как будто смотрели внутрь.
Фрау Геббельс все время тихо плакала; ноги ее уже плохо держали, и она, забывшись, жаловалась русскому офицеру, который несколько раз помогал поднять ее с мокрой от дождя травы, что вот, мол, у Есички головка всегда была не тем занята, но невестка-то о чем думала, что дала детей загубить?! Ведь шесть внуков, шесть! А какие были воспитанные, да выдумщики, и какие все разные, а Хельга, старшая, так повзрослела за этот год, так подросла девочка!..
Джессика привезла на кладбище священника; он прочитал молитву над «невинно убиенными». Такие молитвы читались теперь над всеми убитыми или умершими детьми Европы.
Детей похоронили под фамилией Беренд (девичья фамилия матери Магды). На этом церемония была закончена; больше ни на что разрешения не было дано.
Выезжали из Берлина, опять бесконечно петляя. Редкие оставшиеся в живых дома казались разноцветными, а погибшие – все серыми: горы и кучи руин.
Джессика позже вспоминала, как советский чекист спросил: что у нее, американской коммунистки, общего с женой и сестрой фашистских палачей? «Маргарита – мой лучший друг, – ответила я и добавила: – Она и вам не враг. Запомните это. Как оказалось, мои слова для них кое-что значили».
В Рехлине они расстались. Маргарита торопилась вернуться к мужу. Джессика собиралась проводить фрау Геббельс до Дюссельдорфа, а затем лететь в Штутгарт, чтобы сделать серию репортажей о национальном герое Франции генерале Шарле де Голле: его армия вступила в Штутгарт неделю назад.
– Что ты намерена делать? – прямо спросила Джессика Маргариту.
– Хочу поскорей перевезти детей – вернуться уж окончательно. И начать работать. Только еще не знаю – где.
Джессика понимала, от чего это зависит. Советские руководители и лидеры союзников с 42-го года открыто говорили о суде над главными нацистами. Но если президент США Рузвельт в речи от 12 октября 1942 года заявил о наказании «нацистских лидеров, непосредственно ответственных за бесчисленные акты зверств», то русские считали «необходимым предание суду специального международного трибунала… любого из главарей фашистской Германии, оказавшегося уже в процессе войны в руках властей государств, борющихся против гитлеровской Германии» (Из заявления советского правительства от 14 октября 1942 года).
