Метрах в двухстах, в тупике, три облезлых вагона дожидались, пока их прицепят к какому-нибудь поезду. Около них американские солдаты кипятили в больших чайниках воду, прямо на земле открывали банки с тушенкой; рядом стояла машина Красного Креста. Но в ту сторону даже беженцы, сами измученные и голодные, старались не глядеть.
В этих вагонах из концлагеря под Фрейбургом перевозили заключенных. На станции пришлось заняться «сортировкой»: слишком много людей умерло в первый же день пути, но поскольку всю эту партию предписано было доставить а Штутгарт, то мертвых просто складывали в один вагон, отделяя от живых.
Эти живые выглядели еще хуже мертвых, потому что у них были открыты глаза, из которых смотрел ад. Американские солдаты пытались кормить их, но есть могли немногие. Большинство просто смотрело на зеленые деревья, на траву и бабочек, на суетящихся возле вагонов воробьев.
Этот весенний мир был к ним добр и внимателен. Ветер принес запах белой акации, цветущей у здания станции; бабочки садились на протянутые к ним ладони, а воробьи прямо у них на ногах устраивали разборки хлебных крошек. И американские солдаты не отводили взгляда, как их соотечественники, а старались, как могли, часто сглатывая застрявший в горле горячий ком.
Лей тоже не отвел глаз. Полковник Гаррисон, отвечавший за него перед своим руководством, с удовлетворением зафиксировал на его лице сосредоточенно-болезненное выраженье. Потомок лихих переселенцев, имевший в своем роду генерала, вырезавшего до последнего младенца шесть индейских деревень, Гаррисон не принимал того, что одни немцы сделали с другими.
Изможденные, почерневшие и жалкие, те немцы показались ему особенно страшными рядом с этим – в дорогом костюме и тонкой рубашке, с упругим плотным телом и холеной кожей. Лей был симпатичен американцу до этого момента, и вдруг Гаррисон точно прозрел.
– Не хотели бы побывать на их месте?! – резко спросил он Лея и по тому, как тот дернулся, как еще болезненней скривились его губы и дрогнул взгляд, понял, что попал точно: именно об этом и думал сейчас бывший рейхсминистр.
– Я был там, – Лей вздернул подбородок, выдерживая на себе долгий взгляд Гаррисона.
«
Я срочно вылетаю в Берлин. Такая возможность представилась благодаря любезности генерала Паттона. Здесь были сегодня мистер Бранд, мистер Пирсон и генерал Кельц. Тебе оставлены документы. Я вернусь через два-три дня. Пожалуйста, поспокойней.
Вернувшись в Фридрихсхафен, Лей вместо Греты нашел эту записку и едва справился с собой. Впервые со времени ареста он остро ощутил свою несвободу – физическую и эмоциональную. И если к первой он себя все же готовил, то вторая застала врасплох.
В ночь на тринадцатое мая с ним случилось то, чего давно уже не бывало: температура поднялась за сорок, и ее ничем не удавалось сбить. Находись сейчас здесь Брандт или Керстен, они бы знали, как поступить: всего лишь оставить пациента в покое. Но американские врачи из лучших побуждений развили бурную деятельность, результатом которой стало состояние совсем уж странное: Лей начал активно требовать к себе американские власти. Бредил он настолько реалистично и обвинения его в адрес врачей были таковы, что доктора решили привести к нему кого-то из военного начальства.
Первым, в шестом часу утра, пришел полковник Гаррисон. Он послушал, что говорит ему Лей, вытаращил глаза на докторов и несколько опасливо оглядел комнату. Лей требовал, чтобы ему принесли бумагу и ручку. Гаррисон распорядился требование удовлетворить. Лей взял ручку, помахал ею, как дирижерской палочкой, потом спокойно улегся и тут же уснул. Температура у него начала снижаться и к полудню уже была, как у всех окружающих, многие из которых после этой ночи чувствовали себя больными.
Днем он проснулся, встал, оделся и как ни в чем не бывало собрался позавтракать, чтобы после взяться за изучение документов, которые ему оставили. Полковник Гаррисон, как обычно зашедший поздороваться, спросил, как он себя чувствует и не передумал ли относительно жалобы Эйзенхауэру.
– Вы ее до сих пор не передали?! – возмутился Лей.
– По правилам у меня на это есть три дня.
– Они давно прошли!
– Я говорю о вашей второй жалобе. Так как вы были больны, я, по инструкции, записал с ваших слов. Но… может быть, вы все же передумаете?
Гаррисон протянул лист с двумя печатями: по всей форме составленную жалобу бывшего рейхсминистра и военнопленного, доктора Роберта Лея на обращение с ним американских оккупационных властей.
В этом документе Лей протестовал против того, что после избиения, которому он подвергся, американские врачи лечат его тем, что «подкладывают к нему в постель мертвых детей».
– Вам прикладывали всего лишь пузыри со льдом… – начал полковник.
Лей судорожно скомкал листок:
– Я действовал по инструкции, – продолжал Гаррисон. – Чтобы признать вас даже временно неспособным отвечать за свои действия или слова, требуется присутствие немецкого врача. А вы его сами отпустили, еще в Тутлингене. Я обязан был…
