Острый свет фонариков проколол глаза. Лей приподнялся, заслоняясь от него руками… Ему приказали встать. Охранник дожидался тут же с наручниками. Роберт глядел перед собой, припоминая… Когда это уже было с ним? Он резко обернулся, наткнувшись глазами на стену. Тогда… вместо стены была Инга, про которую он забыл.
(Тогда, в тридцать девятом, он попросил Гиммлера устроить ему своего рода экскурсию – имитацию ареста, тюремного заключения, отправки в концлагерь и т. д. Гиммлер устроил.)
Звякнул наручник, холодком обхватив запястье. Лея вызывали на допрос.
Допрос проводили русские. Обычно они делали это в спокойной корректной форме. Если заключенный начинал чересчур нервничать или возмущаться, как, например, Штрайхер, советские следователи давали ему возможность высказаться, время – чтобы успокоиться, или вообще прекращали допрос. Они никогда не вступали ни в какую полемику с заключенными, точно отгородив себя от них непроницаемой стеной.
Сегодня вопросы касались в основном работы Центральной инспекции по наблюдению за иностранными рабочими. Лея на допросах у русских всегда как будто немного парализовывало и начинало клонить в сон. «Эта кошка все равно меня слопает», – говорил он себе и расслаблялся. Ему казалось, что и русским с ним скучно, а может быть, противно, как той же сытой кошке с самой неаппетитной из мышей. «Чем я им так уж отвратителен?» – поначалу спрашивал он себя, а потом перестал.
Вопрос следователя:
– Доктор Лей, чем, на ваш взгляд, было обусловлено введение в начале войны с СССР должности уполномоченного по использованию рабочей силы, которую занимал Заукель?
– Это была непопулярная работа. Она касалась и немцев.
– Поясните, пожалуйста. – Следователь уставился на свой отточенный, как игла, карандаш, которым пока, видимо, ни разу не воспользовался.
– Работа на себя менее продуктивна, чем работа на государство, при условии слияния интересов. Такое слияние было почти повсеместно в Германии, когда в ней правили мы. В местах же, где интересы все-таки начинали расходиться, фюрер ставил такие фигуры, как Заукель.
Следователь молчал. Вопрос задал его помощник:
– Что вы имеете в виду, говоря о слиянии интересов?
– Я имею в виду хороший цемент.
– То есть… идею?
– Ну да. Нашу или вашу – все равно. Пояснить?
Оба следователя молча кивнули.
– Ваша идея доведет человечество до критической черты, за которой снова встанет наша. Как спасение. И так будет повторяться, только с ускорением процесса.
– Вы по профессии физик или химик? – спросил следователь.
– Химик, – ответил Лей, глядя на грифельное острие, которое следователь осторожно крутил в пальцах, как маленькое копье.
– Как химик вы знали об использовании газа «Циклон Б»? В каких целях он применялся?
– В гигиенических.
Карандаш замер, дрогнул и ткнулся игольным грифелем в пустой лист.
– Поясните.
Лей молчал.
– То есть вы знали, как он использовался! Знали и о перспективах?
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Впрочем, я на все вопросы заранее отвечаю «да». Можете записать в протоколе.
– Поясните, пожалуйста.
Лей молчал.
– Вы считаете идею национал-социализма преступной и разрушительной? – с усмешкой спросил русский полковник.
– Как и все вообще идеи, – с похожей усмешкой ответил Лей. – Все они разрушают жизнь простого человека, а если считать разрушение преступлением, то… – он пожал плечами.
– Есть и созидательные идеи, – возразил второй следователь.
– Коммунистические, что ли? «Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем?..»
– В том, что для коммунистов разрушение это – беда и боль, которую нужно стремиться ослабить, свести до минимума, а для нацистов – образ жизни, способ воспитания. Наше разрушение переходит в созидание; ваше – в саморазрушение.
– Знаете, что я думаю, – Лей резко наклонился вперед, упершись грудью в край стола. – Нацизм и коммунизм похожи друг на друга, как два растения в период вегетации. Но вы правы: у них разные корни, значит, и плоды будут разные. Ваше даст много, но безвкусных и вялых; наше – всего несколько или один, но он будет великолепен!
– И ядовит, – весело подсказал русский. – Наши будут все же съедобными. Их хватит всем. А со временем все постараются и сделают их вкусней.
«Где… от кого я это уже слышал?» Лей медленно отстранился; медленно глубоко вздохнул. Голова мгновенно взмокла, по вискам предательски потекли струйки пота. Следователь прищурился:
– Вам нехорошо?
Роберт едва его услышал: уши заложило, и все вокруг поплыло, и сам он куда-то поплыл. Должно быть, так ощущает себя самоубийца, вскрывший себе вены и теряющий кровь: недолгая боль сменяется приятным успокоением, перетекающим в бесчувствие.
Перечитывая протокол допроса, советский следователь долго размышлял над своей последней фразой, после которой у заключенного случился сердечный приступ. В ней, как и во всем диалоге, не содержалось ничего особенного, никакой «дубины», что могла бы свалить с ног такого буйвола, как Лей. Но… свалила. Почему? Загадка останется.
