Все четверо забежали в подъезд дома, где жила Эльза, и, скинув капюшоны плащей, обменялись выразительными взглядами.
– Еще чуть-чуть, и мы с Джесси свернули бы и не увидели вас, – сказала Маргарита. – Так и бегали бы друг за другом всю ночь! Просто бог знает что такое! Нельзя так!
Никто ей не ответил. Все понимали, что сердится она на себя.
Умываясь, Маргарита в ванной расплакалась. «Не то делала, не то говорила, не так вела себя, – теперь постоянно стучало в ее мозгу. – Как исправить? Как объяснить? Как удостовериться?..»
– Грета, зачем ты мучаешь себя?! Что ты можешь изменить! – уговаривала ее Джессика. – Пожалей себя и детей.
– Все, все могу, – отвечала Маргарита. – Я это знаю и знала, когда была рядом с ним. Но не сказала… главного! Я больше его не оставлю. Никогда.
– Я уверена, что ты говорила это много раз. Да он и сам знает!
– Я говорила, что мы будем вместе за все расплачиваться, но не сказала, что готова платить любую цену.
– Но не детьми же станешь ты…
– И детьми! Я их оставлю дома, в Германии. Мы с Эльзой еще в сорок первом договорились обо всем. И уеду с ним. Куда угодно уеду. Что бы он ни выбрал для себя, я – с ним. Джесси… – молила она, – мне нужно его увидеть! Мне нужна минута: только сказать! Если тюрьма, я буду веселой. Если побег, я с ним!
Устроить свидание после предъявления обвинений было неимоверно трудно. Но для Греты Джессика пробила бы головой стену. Через отца она обратилась к Генри Форду.
Короткое свидание с Леем обещали устроить 25 октября. Завтра.
Завтра… Оно уже наступило. Накануне препаратов Лею не давали. Он спокойно проспал несколько часов и видел во сне Ингу, три года назад совершившую самоубийство. Она и во сне сделала то же самое: шагнула вниз с лоджии третьего этажа. Но не разбилась: во сне он успел подхватить ее за кончики пальцев.
Он проснулся с легким сердцем, как после исповеди. Библия лежала на стуле. Лей переложил ее на стол, постоял рядом со стулом. Библия была старой: позолота на обложке стерлась, края страниц истончены и, должно быть, тот же самый, особый запах – сдобы с корицей – из детства. Библию хотелось понюхать. Лей сел на постель и закрыл глаза…
«…И создал Бог твердь и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день второй.
…И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью… И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвертый.
…И сотворил Бог человека по образу своему… мужчину и женщину, сотворил их.
И благословил их Бог…
…И был вечер, и было утро: день шестой…
…И заповедал Господь Бог человеку…
…от древа познания добра и зла не ешь… ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь.
…И сказал змей жене: нет, не умрете… и будете, как боги, знающие добро и зло.
…И увидела жена, что дерево… вожделенно… и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.
…И открылись глаза у них обоих…
…И сказал Бог Адаму… за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева… проклята земля за тебя…
…Адам познал Еву, жену свою; и она… родила Каина…
…И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем…»
«Стоп, память, – приказал себе Лей. – Так запомнилось. Для чего?»
Но Библию хотелось раскрыть.
Чтобы занять руки, он взял ими свою голову и сильно сдавил. Посидев так, почувствовал озноб и закутался в одеяло. На улице, конечно, дождь. Дождь в тюрьме всегда ощущается. Думать не хотелось. Он уже сказал себе: «Будь что будет. Лишь бы выбраться. Хуже не может быть». Хотелось беспамятства. А после – открыть глаза и сразу впустить в себя небесный свет. Нужно будет попросить, чтобы его положили на палубе, все равно, хоть в шторм, хоть ночью…
Дверь открылась. Вошел Гилберт. Постояв пару секунд, присел на стул.
– Вот, решил пройти по камерам и заглянул к вам. Сегодня… тяжелая ночь. Даже у меня бессонница. Навестил несколько человек… немного поговорили. У меня есть разрешение, но… могу его потерять. Здешнее начальство не понимает, что я лучше знаю, когда нужен.
Пауза.
– У меня новость для вас, – продолжал он. – Завтра увидите жену. Очень коротко, на минуту. Ей дали разрешение. В девятом часу утра.
Гилберт посмотрел на Лея, перевел взгляд на Библию и быстро поднялся:
– Ну, прощайте. Я еще зайду.
Дверь за ним закрылась. Тут же в камеру заглянул охранник. Это был американский сержант Патрик Митчем. Он только что вместе со своим напарником сменил ночной пост. Было около пяти часов утра.
Митчем окинул взглядом Лея, сидящего на кровати. Одеяло валялось рядом, на полу, и сержант сделал обвиняемому замечание, велев поднять, но не стал проверять: эти заключенные на такие приказы обычно не обращали внимания, но могли и проявить агрессию, особенно в последние дни. После предъявления обвинения они все сильно изменили свое поведение, и Эндрюс распорядился с ними «не связываться».
Митчем закрыл дверь.
