Звук был похож на хруст, точно что-то раздавили. Лей не успел разглядеть лица охранника. С некоторыми из них он неплохо ладил: они приносили ему водку, если он просил. Гилберт про это знал, конечно. Нужно было и сейчас попросить. Лей снова сдавил себе голову. Голова было слишком трезвой. В сущности… он все и всегда решал с трезвой головой.
Он закрыл глаза и как будто уперся лбом в стену. Пока шел лабиринтом, было куда двигаться. Но вот и тупик.
Грета думает, что он не до конца ее понял. Она добилась этого свидания «на минуту», чтобы наконец прямо сказать то, что уже сказала, глазами. Суд.
Приговор и наказание.
Она думает, что это не будет петля; у него ведь есть смягчающие вину обстоятельства. Адвокат тоже убежден.
Оба пребывают в неведении. Как и весь мир.
Грета думает, что знает правду. Всю. Она войну пробыла за границами рейха, как и Гесс. Брат и сестра, оба не ведают, какие тут созрели ягодки. Но им покажут. Все «смягчающие обстоятельства» не прикроют и уголка того, что будет вывернуто.
Но они правы. Его ждет даже не петля. Его ждет… мешок из-под дерьма, надетый на голову и удавка. На глазах у детей. Сначала дерьмо накидают лопатами, размажут на нем, потом наденут опустевший мешок, затянут на горле, чтоб хрустнуло, и снова позовут детей: глядеть.
Был один выход: увезти ее и двойняшек. За океаном впечатления будут иными… Газетам она не верит… А ведь он до последнего… до этого часа верил, что она все-таки согласится бежать с ним! Надеялся. Если бы не это «свидание», он бы надеялся до сих пор.
Лей поднял одеяло с пола и снова закутался. Его начало так знобить, что застучали зубы. Черная стена тупика давила в лоб. Ее не пробить. Маргарита не изменится. «Коммунистка», – сказал о ней кто-то. Мечтает о справедливости, о благе для всех! Всем – благо, а ему – вонючая петля!
Опять бросило в жар, и он содрал с себя одеяло. Можно… можно еще попятиться; какое-то время пошататься по лабиринту. Но без Маргариты для него выхода нет! Вместе их бы вывели. Та же Джессика в лепешку расшиблась бы для любимой подружки! У нее через отца прямой выход на Трумэна, на Генри Форда… На всех, кто теперь решает. Маргарита – гарантия. И она не идиотка, чтобы не понимать: без нее и детей он всего лишь устаревший шифр, который американцы расщелкают, как орешек, а скорлупу спустят в унитаз…
Ему было так жарко, что он взял полотенце, висевшее на спинке кровати, вытер им шею и лицо. Накануне три дня не подавали воду на верхние этажи, и ему приносили умываться в камеру, а полотенце оставили, забыли. Оно было узкое, длинное, прочное. Чистое.
«Не-ет, я слишком хочу жить, – улыбнулся себе Лей, – я держусь за жизнь слишком цепко, меня не отодрать. Я себя зна-аю».
Он подумал, что хорошо бы умыться холодной водой. Сразу полегчает.
Еще посидев, он обвел глазами камеру, миновав Библию, остановил взгляд на фотографии двойняшек, стоящей на столе. Маргарита передала ему это фото – почему-то без себя.
Он постучал в дверь, сказал охраннику, что хочет умыться, чтобы его отвели, и взял с собой полотенце.
Умывальная была узкой и тусклой. Он умылся, засучив рукава, вымыл руки до плеч, плеснул на грудь. Слегка вытерся. Стало легко. Тело как будто раздвоилось: один выполз из другого, приподнялся, распрямился. В прежние годы этот раскол пугал его, теперь принес облегчение.
Одна часть еще суетилась; другая, омытая, холодно взирала на нее. У этой, другой, сразу появились руки, и они, скрутив полотенце, сильно растянули его, пробуя на прочность. Потом она открыла глаза и поискала ими. Нашла. Идущую в потолок трубу, изогнутую «коленом». У нее уже был и разум, подсказавший: поторопись. Была и воля, чтобы надеть на шею петлю, выдохнуть… Она не могла забрать себе только сердца, и оно гудело в первой половине, как колокол в пустоте.
«Будьте вы все прокляты».
Сержант Митчем поднял тревогу, в 5 часов 40 минут утра. Митчема насторожило чересчур затянувшееся умывание обвиняемого.
Первым на месте был Эндрюс в нижнем белье. Когда прибежали врачи, он уже взрезал удавку на горле Лея.
Врачи провозились с ним полчаса. Сердце еще сокращалось, но судороги прекратились. И все же в иные минуты казалось, что грудь вот-вот поднимется и откроются глаза.
Глаза открылись, но взгляда в них не было.
Врачи наконец отняли от тела руки и встали. Их было трое, во главе с Симпсоном; со всех градом лил пот.
– Всё? – спросил Эндрюс.
– Всё, – ответил Симпсон.
Эндрюс посмотрел на часы. Шесть часов, пятнадцать минут. 25 октября 1945 года.
– Прикажите перенести тело в госпиталь, – сказал Симпсон.
Эндрюс кивнул. Над этим заключенным его власти больше не было.
Тело положили на носилки, накрыли простыней: Эндрюс распорядился принести чистую.
Когда проносили через тюремный двор, жесткая от крахмала ткань съехала с лица, обнажив глаза, широко открытые. Симпсон, сопровождавший носилки, заглянул в них и поправил простыню. Он вдруг вспомнил, что должен был присутствовать при свидании Лея с женой в половине девятого. «Вот несчастная женщина, – подумал он, – брат сумасшедший, муж повесился».
